Эти приготовления еще обостряют наш голод. Мы задыхаемся от нетерпения. Мы стараемся удержать акул всеми возможными средствами. Крюк готов, но у нас нет ничего для приманки. Боцман ходит взад и вперед по плоту, разговаривает сам с собой, обшаривает все углы, и порой мне кажется, что он проверяет, не умер ли кто-нибудь из нас.

Приходится прибегнуть к средству, уже однажды испробованному: боцман обертывает топорик красным лоскутом, оторванным от той же шали мисс Херби.

Но сначала он удостоверяется, все ли в порядке. Крепко ли привязан топорик? Хорошо ли прикреплена снасть к плоту? Достаточно ли прочен канат? Боцман все проверяет и только затем бросает свой снаряд на воду.

Море прозрачно, в нем без труда можно разглядеть любой предмет на глубине ста футов. Я вижу, как топорик, обернутый в красный лоскут, медленно опускается. Алое пятно отчетливо выделяется в синей воде.

Все мы, и пассажиры и моряки, наклонились над фальшбортом в глубоком молчании. Но с тех пор как мы стараемся раздразнить акул нашей приманкой, они как будто исчезли. Впрочем, вряд ли эти прожорливые создания уплыли далеко, их так много в этих местах, что любая добыча — даже самая незавидная — будет проглочена в одно мгновение.

Вдруг боцман делает знак рукой. Он указывает на огромную темную массу, она скользит по направлению к плоту, слегка высовываясь из воды. Это акула длиною в двенадцать футов: она поднялась из глубины и плывет прямо к нам.

Как только она оказалась саженях в четырех от плота, боцман подтянул канат, так что крюк очутился на пути акулы; красный лоскут шевелится, что придает ему видимость одушевленного предмета.

Я чувствую, что сердце мое забилось с необычайной силой, как будто на карту поставлена моя жизнь.

Между тем акула все приближается; налившиеся кровью глаза блестят над водой, а когда она поворачивается, в разверстой пасти видны острые зубы.

Раздается чей-то крик!.. Акула замирает на месте и затем исчезает в морской глубине.

Кто из нас испустил этот крик, разумеется, невольный?

Боцман выпрямляется, бледный от гнева.

— Я убью первого, кто скажет хоть слово, — говорит он.

И снова принимается за работу.

Собственно говоря, боцман прав!

Крюк опять погружен в воду, но прошло полчаса, и ни одна акула не показывается; снаряд пришлось спустить на глубину двадцати саженей. Однако мне кажется, что вода на этой глубине неспокойна, а это указывает на присутствие акул.

И в самом деле, веревку вдруг сильно дернуло, она выскользнула из рук боцмана, но в море не ушла, так как была крепко привязана.

Акула клюнула и сама себя подсекла.

— На помощь, ребята, на помощь! — кричит боцман.

Пассажиры и матросы тотчас же берутся за дело. Надежда окрылила нас, и все же мы недостаточно крепки, а чудовище бьется с необычайной силой. Мы стараемся сообща вытащить акулу. Мало-помалу вода приходит в волнение под мощными ударами ее хвоста и плавников. Наклонившись, я вижу огромное тело, судорожно бьющееся на окровавленных волнах.

— Смелее, смелее! — кричит боцман.

Наконец, появляется голова акулы. Через полуоткрытую пасть топорик проник в глотку, вонзился в тело, и чудовище никак не может от него освободиться. Даулас хватает большой топор, чтобы прикончить акулу, как только она будет на уровне плота.

Вдруг раздается сухой треск. Акула с силой сомкнула челюсти, перекусила рукоятку топорика и исчезла в море.

Из груди у нас вырывается вопль отчаяния!

Боцман, Роберт Кертис и Даулас еще раз попытались поймать акулу, хотя теперь у них уже нет ни топорика, ни инструментов, чтобы изготовить снаряд. Они бросают в море веревку с мертвой петлей на конце. Но эти лассо лишь скользят по гладкому телу акул. Боцман дошел даже до того, что пытается привлечь внимание своей голой ногой, которую он опустил за борт, рискуя, что она будет откушена…

Эти бесплодные попытки, наконец, прекращаются. Каждый возвращается на свое место, чтобы ожидать там смерти, которую уже ничто не может предотвратить.

Но я ушел не сразу и успел услышать, как боцман сказал Роберту Кертису:

— Капитан, когда же мы бросим жребий?

Роберт Кертис ничего не ответил, но вопрос поставлен.

45. ШЕСТНАДЦАТОЕ ЯНВАРЯ

Мы все лежим, подстелив под себя паруса. Если бы мимо нас прошло судно, то его экипаж принял бы плот за обломок кораблекрушения, покрытый трупами.

Я страдаю ужасно. Разве я мог бы есть при таком состоянии губ, языка, гортани? Не думаю, и, однако, мои спутники и я бросаем друг на друга кровожадные взгляды.

Сегодня, несмотря на грозовые облака, жара еще усилилась. Над морем поднимаются густые пары. Однако мне кажется, что дождь пойдет где угодно, только не над нашим плотом.

И все же мы смотрим на тучи жадным взглядом. Наши губы тянутся к ним. Летурнер-отец с мольбой подымает руки к безжалостному небу.