Читаем Челтенхэм полностью

Нет. Даже здесь, даже наедине с тобой я не могу удержаться от оправданий. Господь, который сломал наши с тобой жизни, взамен даровал нам возможность выбирать судьбу. Ты предпочел короткую жизнь гения – даже не посчитался с Оливией. Я пошел по пути Влада Цепеша. Возможно, возможно – и как тут не вспомнить бедняжку Элис, – существовал и другой способ защитить Англию. Допускаю, что она и не нуждалась в такой защите, но это уже вне нашего разумения. Я же понимал одно: любая перемена политической погоды, пустяковая договоренность сильных мира сего – и наш заповедник гоблинов превратится либо в вагонетку с рудой для чьей-то индустрии, либо просто в свалку отходов, либо и то и другое одновременно – и это уже не говоря о Франции, Испании с недоумком Филиппом и прочих прелестях местного разлива. И что же, нам, подобно жуку в басне, ждать и гадать: наедет на нас колесо телеги или, может быть, минует?

Но прости, во мне говорит усталость. Вернемся к теме. Подобно хорошо нам обоим известному летающему аристократу, и ты, и я, и все – мы родом из детства. Концепция о страшных последствиях моих детских страданий наверняка уже сидит у тебя в печени – и все же я не знаю, что сказать. Да, я по-прежнему считаю, что был очень мягким, домашним, можно сказать, оранжерейным ребенком, попал в крайне жесткую, крайне иерархичную среду и после нескольких лет мучений и издевательств не нашел ничего лучшего, как самому стать кошмаром для своих мучителей. Да, я лгал во спасение и морочил головы, чтобы мои враги нападали не на меня, а на кого-то третьего, а если повезет, то и друг на друга, и в растерянности ко мне же приходили за объяснениями, то есть за следующей порцией обмана.

Да, я был самолюбив, но не жесток. В своих мечтах я представлял себе всеобщую дружбу и примирение, я грезил о вселенской любви и согласии. Но это было не в моде, и я постоянно сталкивался с тупой жестокостью, хуже того, с попытками тупыми и жестокими методами воспитать из меня мрачное животное под названием «настоящий мужчина». Что же удивительного в том, что, получив власть, я дал моим воспитателям почувствовать на собственной шкуре, каково иметь дело с этим их «настоящим мужчиной». Может быть, умирая в муках, они пожалели, что в своих педагогических экзерсисах пренебрегали такими понятиями, как любовь и милосердие. Том Беркли просил у меня прощения на колу – хочется верить, что он что-то понял.