Читаем Челтенхэм полностью

Южный парк, куда держал путь Диноэл, как раз и был одним из аппендиксов малоохраняемой внешней зоны, и из окон его дома открывался чудесный вид и на лесные дебри, и на сам Институт. Дом этот был довольно изысканным сооружением, памятником индустриальной архитектуры, когда-то это была водонапорная башня – две сросшиеся колонны из красного кирпича в неоготическом стиле со стрельчатыми окнами и пилястрами, – в былые дни отсюда закачивали воду в жаркую утробу паровозов. Позже тут размещался странноватый музей воды, а точнее сказать, сантехники, потом не стало и его, и бывшая достопримечательность обратилась в мрачную руину с несокрушимой толщины стенами, черными провалами оконных глазниц и кустами вперемежку с бурьяном на крыше. От былого предназначения внутри уцелело только гофрированное колено медной трубы между вторым и третьим этажом, аккуратно заваренное с обоих концов.

Диноэл, великий знаток окрестностей Института, наткнулся на это чудо еще в ранней молодости, пришел в неописуемый восторг, залез в долги и приобрел печальную храмину в собственность. В дом вернулись окна, свет и тепло, но дальше дело пошло туго: его тогдашняя начальница и подруга, удалая Франческа, до крайности смутно представляла себе, что такое интерьер, а долгие отсутствия и последующие буйные вечеринки расслабившегося спецназа тоже не слишком способствовали созданию уютного семейного гнездышка.

Появление Черри и вступление в то, что уже без всяких оговорок можно было назвать семейной жизнью, тоже, как ни странно, мало что в ситуации изменило. Черри была страстной поклонницей стиля «гранж» – старины в самой ее минималистской форме, причем по возможности более тусклой, драной, треснутой и все в этом роде. Идеалом считалась скудно покрашенная кирпичная кладка. Диноэл против старины ничего не имел, но осыпающейся венецианской штукатурке он предпочитал простой бетон, и чем массивней, тем лучше – возможно, это было отзвуком бессознательной профессиональной тяги к надежности укрытия. Как бы то ни было, их совместные усилия вызывали неизменное веселье у всех последующих обитательниц водокачки, но в ту пору Дин на полном серьезе считал, что они совершили настоящие чудеса на почве дизайна. Чудеса выглядели так: в кухне на третьем этаже был устроен пол из плитки, украденной с презентации неведомой строительной фирмы, туда же купили на редкость бесформенные и совершенно нефункциональные (зато из натурального дерева!) стоячие и висячие ящики для посуды, а в ванной, на гранитной плите, подвешенной на здоровенных болтах при помощи нерушимых фортификационных смесей, установили слоноподобный шведский смеситель. Дальнейшие планы выглядели еще более фантастически: например, категорически необходимую новую проводку, страшась долбежки стен, было решено сделать наружной, упрятав в разнокалиберную гофру, пучки которой должны были эффектно разбегаться во все стороны. От подобных новшеств Диноэлово обиталище спас развод – нет худа без добра.

Айрис, пришедшая на смену Черри, придерживалась диаметрально противоположных взглядов, но судьба отвела им с Диноэлом слишком мало времени, так что былые покушения на дизайн сохранились в практически неизменном виде.

Дин открыл дверь и вошел в нижний этаж, служивший по большей части гаражом и, по обыкновению, складом инструментов. Отсюда начиналась лестница наверх, а также присутствовал миниатюрный серый квадрат лифта, которым никто никогда не пользовался. Здесь он без малого двенадцать лет прожил с Черри, сюда, охваченный безумной надеждой, привел Айрис, ничего из этого всего не вышло, все полетело к чертям, а теперь туда же полетела и вся его жизнь, и с этого порога он уходит в неизвестность, где на старости лет придется начинать с нуля.

Дом не нес на себе никакого отпечатка личности хозяина, слишком редко он там бывал, а когда и бывал, приложить к чему-то руку ему не приходило в голову. Но все равно к этому жилищу Диноэла привязывало неясное теплое чувство, особенно уютно здесь было зимой, когда лес на холмах, одевшись в пышно-кучерявую снежную шубу, казалось, подступал к самым окнам или превращался в дивной красоты и сложности черно-белую гравюру… Черри обожала фотографировать эту ажурную вязь… Но вечно будоражило проклятое цыганское чувство – а как там, где нас нет? Как же там без меня горят огни портов и городов? Разве можно стерпеть? Нет, скорее в дорогу…

На столе валялась немытая, оставленная теперь уже не припомнишь когда, вилка, стояла чашка с изображением домовитой мышки в густых травах (Черри покупала пару, но вторая по иронии судьбы после развода долго не протянула), затянутая черной пленкой окаменевшего кофе.