Отыскала пальчиками круглую тугую мошонку и принялась ее поглаживать. И без того большой член ощутимо увеличился и стал еще тверже. Теперь, когда Мак согнул колени, тот напоминал поршень, обосновавшийся внутри – да, мой домик, только мой, внутрь, наружу, внутрь, наружу…

Лайза застонала. Выпрямилась на несколько секунд, но затем снова легла Маку на грудь, слишком вкусно было его целовать в процессе, не хотелось отрываться. Мужская ладонь, до того поглаживающая ягодицу, сместилась – один из пальчиков проник в попку.

– Перестань… негодник…

– Я же вижу, что ты с ума сходишь, когда я так делаю…

Движение пальца вторило движению члена. От жара тела скользили друг по другу; влажные губы, жаркое дыхание, слипшиеся в непорядочном месте тела. Они совокуплялись, отдаваясь процессу полностью, в экстазе мозг и тело, жаждали лишь одного – проникнуть друг в друга еще глубже, жарче, с еще большей страстью…

– Обожаю тебя, сладкая…

Он толкал ее на себя, надевал, вколачивал по самую мошонку, а она готова была отдать все на свете, лишь бы процесс не прерывался. Поднималась и опускалась, покручивала тазом, покусывала губы.

– Прекрати… меня… трогать… Везде. Я же так…

Но сладкие пальчики остались глухи к липовым молитвам – один поглаживал клитор, второй продолжал проникать в попку.

– Мак… я… Мак…

Ускорившись еще, член скользил туда-обратно.

Она не сумела закончить фразу – взорвалась невидимой вспышкой, вцепилась в мощные плечи, застонала и почувствовала, как стальные ладони сжали бедра, запретили им двигаться, и как секундой позже запульсировал внутри, содрогаясь, пенис.

Эпилог

Теплый ветерок гонял вдоль пешеходных дорожек желтые листья, тянули к еще теплому солнцу пестрые лепестки цветы, всматривались в прозрачное и глубокое небо, покачивались в такт дуновениям, разливали вокруг чувство удивительной безмятежности.

На углу шумел проспект: под тканевыми тентами торговали фруктами – еще в открытых лотках, пока не хлынули стылые осенние дожди, – прохаживались легко одетые прохожие, нежились, как и цветы в клумбе, в лучах пригревающего солнышка. Медленно ходил у светофора, сметая с дороги листья в кучу, пожилой бородатый дворник, на него с протянувших ввысь ветки деревьев тут же падали новые.

Мак, прислонившись к выкрашенной черной краской ограде, ждал. Сложив руки на груди, стоял и смотрел на прилегающую к проспекту улицу, ту самую, на которой, скрытое кленами, притаилось высокое невидимое глазу обычного прохожего здание Комиссии.

Ровным рядом дремали бок о бок похожие друг на друга как две капли воды серебристые машины. Семь штук. Без проходящей по крылу ровной белой линии – до поры до времени.

Аллертон бросил взгляд на главный вход, проверил, не показалась ли фигура начальника, и достал из кармана тонкую полоску бумаги, в который раз перечитал бесхитростный написанный ручкой текст.

«А ты умеешь рассказывать сказки на ночь?»

Он случайно нашел записки прошлым вечером в спальне, где Лайза разбирала одежду. Крохотные послания, лежащие в коробке из-под конфет.

Сколько всего она их написала? Собиралась ли показать, отправить, передать? Некоторые закапанные слезами, как та, что он дольше всего мял в пальцах…

«Мне без тебя холодно. Я не жалуюсь… я держусь…»

Каждый раз читая, он чувствовал тяжесть на сердце. Каждое слово – крик души. Каждый обрывок – символ прошлого. Символ ее одиночества.

И символ безграничной любви.

Простые бумажки. Невероятная ценность.

Как и та, склеенная из частей, картина «Мечты». Лайза так и не призналась, почему порвала ее… Наверное, в какой-то момент не верила. Да он и сам, было время, не верил.

У крыльца послышались шаги; Мак очнулся, поднял голову: по дорожке к парковке шагал Дрейк. Как всегда собранный, деловой, подтянутый. И как всегда погруженный в никому неизвестные думы.

Аллертон оттолкнулся от прутьев ограды и вышел из тени.

– Добрый день, Дрейк.

– Добрый-добрый, – легкий кивок, удивленный взгляд. Мак подумал, что никогда не видел у Дрейка по-настоящему удивленного взгляда, скорее, его иллюзию в подходящий случаю момент. – Вроде мы виделись уже с утра.

– Да, виделись.

И замолчал. Понял, что, оказывается, не знает, с чего начать. И стоит ли.

Начальник смотрел вопросительно, ждал.

Пришлось прочистить горло.

– Я хотел сказать «спасибо».

На лице напротив появилась легкая растерянность, мол, не понимаю…

– Спасибо, за тот разговор по телефону.

– Какой разговор?

– Тот, с яхты.

– С какой яхты?

Дрейк поджал губы.

– Хочешь мне в чем-то сознаться?

Аллертон смял в кармане записку и, глядя в проницательные глаза, вновь прочистил горло.

– Не хочу.

– Вот и я подумал, что не хочешь.

Дрейк хмыкнул, перекинул куртку через плечо и прошел мимо. Стоило начальнику выйти из-под деревьев, как в его русой макушке тут же запуталось солнце; заблестела в лучах серебристая ткань.

«Спасибо».

Прошептал еще раз Мак, но уже мысленно.

* * *

– Что такого в том, что я хочу подарить вам катер?

Доктор махал руками так рьяно, что напоминал вентилятор.

– Никакого катера! Вы что, рехнулись?

– Разве это плохой подарок?