Читаем Чеченский блюз полностью

Бернер смотрел на заснеженные московские фасады и не мог понять, какая больная, извращенная страсть заставляет его мчаться, чтобы взглянуть на убийцу Вершацкого. Какое неутолимое порочное любопытство побуждает его посмотреть на женщину, которая через час всадит пулю в недавнего друга. В этом любопытстве был мучительный интерес, который вызывает любая смерть. И двойной интерес к той, что является орудием смерти. И к себе самому, обрекающему на смерть недавнего закадычного друга, вкладывающему винтовку в руки платному убийце. И влечение к женщине-убийце, тайное желание обладать ею и через это обладание освятить предстоящее действо, превратить его в жертвоприношение, в ритуал, в эротический культ. И, конечно же, влечение к Вершацкому, наивно предполагающему жить, любить женщин, увеличивать свое богатство и сегодня вечером повидаться за уютным столиком с ним, Бернером, предаться сентиментальным воспоминаниям. И к любовнице Вершацкого, которая родила и ждет к себе молодого отца, чтобы показать ему млечного младенца.

В его влечении были страсть, и порок, и необъяснимая глубинная мука, и сладость, и что-то еще, таившееся уже не в нем, а рядом с ним или над ним, нависшее, как безымянная, грозная, им управляющая сила. Все они: Бернер, Вершацкий, его любовница и младенец, женщина-снайпер, ингуш Ахмет, министр обороны, дочь Президента, неведомые ему солдаты, умирающие в этот момент на улицах Грозного, — все были точками, в которых сходились линии геометрической фигуры. Эта фигура была плоской проекцией, тенью другой, непознаваемой объемной фигуры, состоящей из множества граней, углов и уступов, недоступной земному мышлению. Эта фигура была подобна огромному метеориту, парящему в черноте Вселенной. Мертвенной серебристой скале, прилетевшей из беспредельного космоса и нависшей над их земной жизнью. И земная жизнь людей, в том числе и жизнь Бернера, была покрыта тенью этой безымянной космической глыбы.

Приехали в спортивный комплекс. Бернер в сопровождении Ахмета прошел прохладные светлые анфилады, где в стеклянных, отделенных от снега и вьюги объемах на зеленых полях играли в теннис, волейбол. Плавали в изумрудных бассейнах. Поднимали разноцветные штанги.

Дошли до тира. Ахмет попросил его подождать, исчез в дверях, а Бернер рассеянно смотрел на высоких худощавых спортсменов в живописных костюмах и удивлялся своей несвободе. Не он заставил себя явиться сюда. Не он принудил эту безвестную женщину стать орудием смерти. Не он, руководитель корпорации, ведет переговоры, зарабатывает деньги, назначает и свергает министров, создает глобальные проекты, пускается в увлекательные и опасные интриги. Не он стоит сейчас на мягком зеленом паласе под стеклянным куполом и смотрит, как красивый спортсмен с влажными, только что из-под душа волосами набрасывает на сильные плечи легкую куртку.

Это странное раздвоение, потеря себя напоминали головокружение. Жизнь выпала из фокуса, разделилась надвое, как в плохо настроенном бинокле, и в промежутке между двумя изображениями присутствовало нечто третье, темное, неочерченное, скрывавшееся под мнимой реальностью, проступившее как черное, ведущее в бесконечность пятно. Он боялся его, чувствовал исходящую из этого пятна грозную, не имеющую воплощения волю, которая правила им, двигала его поступками и желаниями, в любой момент была готова утянуть его в бездну. Это походило на безумие и кончилось, когда в дверях появился Ахмет и с ним высокая молодая женщина.

У нее были светлые, коротко стриженые волосы, небольшое красивое лицо, спокойные серые глаза. На плече висела спортивная сумка, под свитером выступали невысокие крепкие груди, шея была повязана шелковым шарфом. У глаз собрались едва заметные тонкие морщинки. «Целится, снайпер, вот и морщинки…» — подумал Бернер.

— Познакомьтесь, — сказал Ахмет, — это Лена, член олимпийской команды… А это Яков Владимирович Бернер. Он знает трудности олимпийцев, собирается финансировать тренировки команды.

— Спасибо, — сказала женщина. — Трудностей действительно много. Помогите, и мы оправдаем ваши надежды.

Она произнесла это приветливо и спокойно. Ее серые глаза медленно и внимательно осмотрели лицо Бернера, остановились на переносице, и Бернер вдруг почувствовал себя мишенью.

Он никогда не поймет, что движет этой молодой привлекательной женщиной, которая вечером прострелит голову своему соотечественнику, улетит в Чечню и там, среди развалин, надев шерстяные, облегающие пальцы перчатки, станет терпеливо ждать, когда покажется в отдалении зазевавшийся русский солдатик, неся в руках котелок, или офицер, прижав к глазам окуляр, и тогда точными выстрелами она отправит их на тот свет. От нее слабо пахло духами. Губы ее были в полупрозрачной помаде. Она поправила сухими белыми пальцами свой шелковый шарф.