Читаем Часослов Ахашвероша полностью

Часослов Ахашвероша

Иди, говорит он Аду, и тот идет.И в пустыню зарыт, словно циклона глаз,он сжимает себя до кости и черное солнце пьет.Это я, говорит он, Боже, здесь двое нас.И тебя тут нет, как меня тут нет – пустота.Я сжимаю ничто себя как подкову в хруст,и себе я никто, и могила моя пуста,и себе я сам – и земля и могильный груз.И кривится небо в ответ, как железо в руке,проступая улыбкой, творящей заново свет,черный ангел идет к синей, как ночь, реке,и рождается мир, словно еж, лучами раздет.Дерево каменное растет – сухи сучья руки глаза черны до самой земли, до корней.Человек родится. Ягненок бежит на звук.И небо, как мать, стоит посреди дверей.

Или из «Январского послания Ахашвероша»:

Что скажешь деве, когда она стоит внутри тебя на коленях,как черный мерин ахейца в черном коне троянском — живое в мертвом,а из локтей ее и бедер бьют родники, и из нихлакают слон, гриф и дракон?Что ты ей скажешь, учуяв вечность и падаль,звук разгрызенной раковины и червя с раскаленным гвоздем внутри,ее колени внутри твоих.Ее голос внутри твоего,ее воспоминания внутри твоей подлой и верткой памяти?И язык ее словно вепрь, разрывает желуди твоего тела.Что ты ей скажешь, какую букву?Что ты скажешь себе самому, если его найдешь?

Действительно, что сказать? Дикие стихи, могут сказать те, кто привык скользить безоглядно по затверженным школьным четверостишьям. Здесь, где традиционно относимое к возвышенному, сравнивается и определяется через «низменное», предметное, Тавров победил самого себя прежнего, как ни странно, вдохновенным количеством созданного, множественностью непреложно сказанного, – здесь открылись некие непредсказываемые входы – эти варварские длинноты и бесконечные периоды – его ангажированность словом. Пусть он подверг себя сознательному воздействию, влиянию метареалистической школы, став на время ее учеником, хотя ученичество в такой школе неотделимо от учительства (он сам внес туда непредсказанную экспрессию), он нашел в движении, а не в собирании догм ждановские «поиски Абсолюта» и (в особенности) парщиковское «изумление зрения» перед многообразием мира.

Хочется приводить просто сильные строки из его стихотворений:

Возьми же мой выстрел сердца, дева-любовь,как снежок разломай, словно клетку грудную льва.Все миры снаружи бегут, лишь покуда бровьвнутри, словно снежный мост, весь в буквах от веры, жива.

(«День мученицы Татианы»)

Или:

И он встанет в небе черной чугунной дыроймеж Персеем и переменной, как ртуть, Луной.Он вложился как в лузу в удар, и он шевелит листвой,и вываливается соловей, и уходит в дыру живой.

(«Боксер»)

Он изменился, как изменяется этот путник в годах своего бесконечного странствия. Грешник или просветленный. Поэзия говорит голосом самих вещей, голосом наивным живого ручья. Именно Тавров написал эту поэтическую книгу. Книгу скитальца, восхищающегося земным садом превращений. Странника, который словно бы вышел из книги Борхеса «Бессмертный» и вошел в эту книгу с теми дарами, которые он дал самому себе. Но мы эти дары видели, и поэтому они вместе с нами. Символы взыскуют земного, они нуждаются в человеческой, мирской множественности – в этом путешествии не только в земных, но и небесных пространствах. Ахашвероша ожидает не только тоска по недостижимому раскаянию, здесь мир небывалых и страшных чудес, о которых он хочет поведать.

Перейти на страницу: