Захари сделал последний шаг, подошел вплотную к Эйвис, навис над ней, точно хищная тварь, но Эйвис почти что не обращала на него внимания. Взгляд, сосредоточенный на двери в детскую, не различал больше ничего. Все усилия ума и воли сосредоточились на одном желании: маленький должен спать. «Баю-бай…» Непристойности сами срывались с ее уст.

— Я приняла его, его пенис, большой крепкий пенис, больше твоего ножа, и тогда он рассказал мне про Тиффани, и мы долго смеялись.

— Хватит! — взвыл Захари. — Замолчи.

«Спи-усни. Баю-бай, моя малютка…»

— Ты свой и поднять-то не можешь, а он взял меня, и смеялся, и говорил…

— Сука! Не верю тебе! Оливер, сволочь! Я же не хотел жить, не хотел! Кто его просил спасать меня! Это я, я один страдаю…

— Смеялись, трахались…

— Замолчи!

— Смеялись над тобой, девчонка, девчонка…

— Замолчи!

— Смеялись, смеялись…

— Замолчи!

С безумным воплем Зах бросился на нее. Внезапный удар пробудил ее от транса. В последний момент Эйвис попыталась увернуться от него, скатиться со стула, но Зах уже поймал ее, зажал прядь волос в кулаке. Эйвис рухнула на пол, больно стукнувшись коленями о паркет. Зах рывком потянул ее вверх, запрокинул ей голову — затылок прижат к сиденью стула, горло обнажено.

Эйвис сумела сдержать предсмертный вопль. Она видела нависшее над ней лицо убийцы — оно заполонило собой все — черные бездонные глаза. Слышала жесткое дыхание, видела отблеск ножа, просвистевшего в воздухе. Хваталась за руки убийцы, пристально глядя на него.

«Баю-бай, баю-бай…»

Наматывая на руку ее волосы, Зах яростно и торжествующе зашипел ей в лицо. Те же слова, что он шепнул вчера девушке, убитой в коттедже. Те же слова, что он произнес, глядя в остекленевшие глаза, обращаясь к отрубленной голове, когда, утолив свой гнев, он запихивал ее в унитаз. Тот же тихий вопль торжества.

— Ты — неживая! — объявил он ей.

«Добрый ангел вновь и вновь шлет тебе свою любовь…»

Часть четвертая

КОРОЛЬ ЧУМА

Оливер Перкинс

Перкинс был напуган. Не безотчетный страх, а подлинный ужас колотится в горле, точно бьющийся о стекло мотылек. Он слишком надолго покинул Заха. Потерял след Тиффани у самого дома бабушки. И теперь…

Пробежал по коридору к квартире, где жила бабушка. Успел подумать: если Тиффани уже там, если она вовлекла в это ба… Он-то помнил, что у бабушки больное сердце. Она не выдержит этого, она не переживет…

Замолотил кулаками в дверь.

— Ба?! — окликнул громко. — Это я. — Принялся судорожно нащупывать ключи в кармане джинсов. — Ба? — Ключ у него с собой. Вставил в скважину. Взялся за ручку.

Ручка провернулась, выскользнула из рук. Дверь распахнулась.

Стоит перед ним на пороге, таращится перепуганно.

— Привет, Олли, — говорит она.

Ужас, ужас бьется в горле. Сквозь стиснутые зубы как плевок:

— Тиффани!

Тиффани отбросила с лица смоляные и серебряные пряди. Собралась с духом, вздохнула. Раскрыла пошире дверь. Теперь Перкинс мог разглядеть и бабушку. У кофейного столика возле окна. Старая, утратившая четкие очертания фигурка, укрытая легким пледом, опирающаяся на подушки с ручной вышивкой. Бабушка подняла глаза. Осевшее, подтаявшее лицо осветилось улыбкой.

— Олли! — прозвенела она тонким надтреснутым голосом. — Я все ждала, ждала, когда же ты придешь. Ты как раз к чаю.

— Конечно, Олли, — возбужденно подхватила Тиффани. Выдавила из себя улыбку, краешек рта пополз вверх. Сглотнула с трудом.

— «Шамомиль» или «Эрл Грей»?

Перкинс беспомощно переводил взгляд со старой женщины на молодую, туда и обратно. Под поредевшей челкой выступил пот. Что он должен сказать? Что бабушке уже известно? Ужас, ужас бьется в горле. Тиффани притворила за ним дверь. Перкинс резко обернулся на звук. Скользнул взглядом по девушке. В тот же миг прадедовские часы в холле пробили шесть раз.

«Зах!» — спохватился Перкинс. Надо вернуться к Заху.

— Мне некогда, — хрипло выговорил он.

— Право, останься, — промурлыкала бабушка из кресла. — Тиффани принесет тебе чашку. Тебе ведь не трудно, дорогая, правда?

— Какие пустяки, ба, — откликнулась Тиффани. Глаз не сводит с Перкинса. — Так какой сорт ты предпочтешь, Олли?

Полыхнул взглядом на нее, заскрипел зубами. Прижать бы ее к стенке прямо сейчас, выколотить из нее правду. Признаться, он бы рад перервать ее пополам, точно незадавшийся черновик.

— «Шамомиль», — прорычал в ответ.

Тиффани нежным голоском поет:

— Одну минутку. — Повернувшись к нему спиной, вышла из комнаты. Даже под лоскутной рубашкой и мешковатыми джинсами он отчетливо различал движения девичьей фигурки.

Молча, беспомощно оглянулся на старуху. На дрожащих бабушкиных губах — выжидающая усмешка. Глаза увлажнились, смотрит напряженно. В высоком окне у нее за спиной уже меркнет свет. Торшер разлил масляный круг света вокруг своей подставки — обнаженной Венеры. Все остальное — кресла со старинной резьбой, камин, темный узор ковра — уходит в сумрак и тень. Бабушка, крошечная, Полупрозрачная, сидит на краю светового круга.