Читаем ЧАС ПИК полностью

– Вы просили дать вам отпуск, правда? – неожиданно вспомнил я.

– Просил. По семейным обстоятельствам. Сын женится,- подтвердил он.

– А где ваш сын?

– В городе Пулавы, техником работает.

– А невеста его вам нравится?

– Это дело темное,- он покачал головой.- Вообще-то она красивая, ничего не скажешь. И любят они друг друга. Вот только слишком она философией увлекается.

– Она что, на философском?

– Нет, садоводством занимается. Но когда речь о детях пошла, она начала чего-то крутить да вертеть…

– Не понимаю: не хочет иметь детей, что ли?

– Да вроде бы хочет, но пока не хочет – не поймешь. Молодая больно. А я хотел бы внука дождаться.

– Смерти боитесь, пан Тадеуш?

Сторож серьезно посмотрел на меня.

– Что это вы! В воскресенье, на ночь глядя, да этакое… Придет время – умру.

– И не жалко будет жизни?

– Что ж, если человек все, что ему положено, сделал… Вот дождусь внука – и пожалуйста… Отъезд!

– Сколько человек ни сделай, а мог бы и больше…

– Когда черт стареет, он в монахи лезет,- сказал сторож с некоторым раздражением.- Если бы мне руку не оторвало машиной, я бы больше сделал. А у вас есть телевизор? Сейчас как раз знаменитый актер выступает. Цибульский…

– До свиданья, пан Тадеуш,- сказал я, протягивая ему левую руку.- Мне кажется, ваша невестка еще надумает, родит вам внука.

Он закрыл за мной дверь и торопливо пошел домой. Окна его квартиры выходили на улицу, и я увидел через щель в занавеске все его семейство. Вокруг стола, вперив взгляд в телевизор, сидели сторож, его худенькая жена, какая-то молодая женщина, должно быть дочь, и еще пожилая чета, быть может брат с женой или сестра с мужем. Посреди стола на большом блюде возвышался пирог, вокруг стояли чашки. Это была живая семейная картинка, и я долго стоял и смотрел на нее. Какой-то верзила в надвинутой на глаза кепке остановился рядом и, охваченный любопытством, тоже стал заглядывать в окно. Но, увидев, что ничего «такого» там не происходит, разочарованно свистнул и окинул меня презрительным взглядом. Я бросился наутек. На Новогродской я без труда нашел старый замызганный дом с темным двором и вошел в подъезд, служивший до войны черным ходом. Это был типичный доходный дом, в котором после войны большие городские квартиры были поделены на маленькие закутки, а бывшие кухни превращены в отдельные квартирки. Шагая по скрипучим ступенькам, я добрался до третьего этажа и позвонил в дверь. За дверью была полнейшая тишина, но я не спешил уйти. Да и куда мне было спешить? Это был предел моих странствий. На лестнице воняло плесенью или какой-то тухлятиной. Я позвонил еще раз и, подождав, еще раз. До сих пор я никогда не руководствовался интуицией, но сейчас, почему-то поддавшись ей, ждал, что дверь в конце концов откроется. Через некоторое время я услышал тихий шорох.

– Кто там? – спросил слабый голос. – Максимович.

Она долго возилась с замком, наконец дверь отворилась. Придерживая на груди выцветший халат, Боженцкая смотрела на меня, как моя бабушка на фигуру святого Антония. Волосы ее были растрепаны, веки отекли, а кожа лица казалась почти синей.

– Вы?!

– Я же сказал, что не забуду о вас,- улыбнулся я.

– Кто теперь верит таким словам,- вздохнула она и отступила назад.- Пожалуйста, прошу вас, входите… У меня такой беспорядок… Но я ведь и подумать не могла…

Я оказался в коридорчике, а скорее, в крохотном квадрате между дверями – точно в лифте. Боженцкая снова отступила, и я вошел в комнату. Она бросилась убирать постель, но по ее движениям и по тому, как она держала голову, было видно, что она очень слаба. В какой-то момент она так покачнулась, что поспешила сесть на тахту.

Видно, они жили здесь вдвоем до смерти Боженцкого, потому что на письменном столике лежали чертежные принадлежности и готовые к работе рейсфедеры, стояли бутылочки с тушью и фотография моего деятельного покойного коллеги. Это была маленькая часовня, созданная в честь умершего, благодаря ей Боженцкая постоянно испытывала скорбь, все время заново переживала постигшее ее несчастье. Теперь она смотрела на меня подозрительно, с недоверием, глаза ее блестели от жара, а тело содрогалось, и она никак не могла унять эту дрожь.

– Вы больны, не правда ли? – спросил я, кивнув в сторону тумбочки у тахты, где стояли лекарства.

– Э, пустяки! – отмахнулась она.- Я могу работать!

– Только давайте без бравады,- сказал я и неожиданно схватил ее за руку.

Она вздрогнула, как пугливая овца. Рука ее горела.

– Тридцать восемь с десятыми! – определил я.- Что с вами?

– Да что-то там записали в истории болезни.

– А эта температура?

– То падает, то поднимается. Не стоит говорить об этом.

– Нет, давайте поговорим об этом,- возразил я.- Я подозреваю самое худшее. Вам просто не хочется жить.

– А разве я обязана жить? – вызывающе спросила она.

– Вот именно. Наверно, вы скажете «не для кого».

– Не для кого.

– И обществу вы не нужны, не правда ли? Все места под солнцем заняты.

– Если я умру, никто меня и не хватится. Разве что дворник, да и то месяца через два. Тогда выломают двери, и начнутся хлопоты с похоронами.