У нее не осталось ни духов, ни трупов, ни странных друзей, ни даже болезни, о которой можно было бы беспокоиться. Лейли смотрела вперед – и видела одно черное зияющее ничто, настолько бескрайнее и всеохватное, что оно вот-вот грозило сожрать ее с потрохами.

Только разглядев его сполна, девочка упала на колени и сломалась.

Рыдания пронизывали ее чистой и такой свирепой болью, которую она никогда раньше не позволяла себе испытывать. Она рыдала, пока у нее не закончился воздух в легких, пока глаза не опухли и перестали закрываться, пока горло не вспыхнуло огнем, а во всем теле не осталось ни капли слез. Она наконец разрешила себе повернуться к боли, которой избегала все эти годы, и теперь скорбела, скорбела безудержно – по жизни, которую потеряла, по годам, потраченным взаперти и в злобе, по друзьям, которых так ненадолго обрела, по работе, которую могла бы довести до совершенства…

Ох, она так отчаянно по ним скучала.

Но в итоге ее сломила тяжесть единственной правды:

Дорогие читатели, она оказалась неблагодарной.

Идем, оставим ненадолго это скорбное место

Оливер Ньюбэнкс был безутешен.

Алиса пыталась его подбадривать, но напрасно – вполне ожидаемый исход, учитывая, что она сама рыдала взахлеб, икала, размазывала сопли и в промежутках между всхлипами просила его так сильно не волноваться. Алисиному папе тоже было не до утешения Оливера: прямо сейчас он был очень занят, переживая разочарование в них обоих.

Здесь мы подходим к очередному поворотному моменту нашей истории.

Здесь, в подводном лифте, рассекающем морские глубины; здесь, в стеклянной кабинке, в которой Оливер Ньюбэнкс сидит с опущенной головой и ладонями, зажатыми между коленей.

Лифт был новым; его наличие в Чаролесе намеренно утаивалось до особого случая. В отличие от обычного пятидневного путешествия, на этот раз дорога домой должна быть занять всего два. Но Алисе с Оливером казался невыносимым и такой путь. Их не радовали ни современные удобства, ни блестящий интерьер кабинки. К нынешнему моменту они ехали уже почти сутки, а Алиса по-прежнему занималась тем, что рыдала. Оливер сидел, крепко зажмурившись; стоило ему открыть глаза, как взгляд заволакивало гневом и горечью. Алисин папа, в силу возраста не подверженный подобным вспышкам чувств, единственный сохранял спокойствие – и лишь изредка наклонялся к плачущей дочери, чтобы вздохнуть и похлопать ее по колену.

Здесь, в этой поворотной точке, мы ненадолго покинем мордешора и ее мир.

Не стану посвящать вас во все подробности ее страданий – полагаю, она заслужила хоть краткий отдых от нашего подглядывания. Но мне кажется важным отметить, что мы вернулись к ференвудским друзьям в тот самый миг, когда оставили Лейли в ее особняке. Точно в ту же секунду, когда мордешор упала на колени, ощущая себя так, будто ей вскрыли грудную клетку, Оливера Ньюбэнкса подкинуло на сиденье внезапным разрядом боли. Мальчик покачнулся, прижав руку к сердцу и не понимая, отчего оно вдруг вздумало рваться на части, – но я теперь знаю и рискну вам рассказать.

* * *

Оливер Ньюбэнкс не мог понять, что с ним происходит.

Подписываясь на эту авантюру, он рассчитывал лишь как следует повеселиться – но что-то пошло не по плану. Все путешествие – от первой до последней минуты – оказалось просто кошмарным, и сейчас этот кошмар подкреплялся новым страхом, что Оливер каким-то образом непоправимо повредил сердце. Он не знал, как еще объяснить эту постоянную, острую боль, накатывающую приступами без надежды на облегчение. Первый укол он почувствовал, когда взглянул на Лейли, – но списал его на занозу. Вскоре ему стало больно даже находиться рядом с ней; Оливера выбивало из колеи само присутствие девочки. С тех пор симптомы все усугублялись – и, хотя сейчас их разделяла огромная толща воды, Оливеру становилось все хуже. Он начал задыхаться. Желудок снова завязался тошнотворным узлом.

А ведь всего пару недель назад он даже не подозревал о ее существовании.

Когда Алиса впервые рассказала ему о девочке, которой должна помочь, то неверно произнесла ее имя. Осознав это, Алиса повторила его еще несколько раз – пока не смогла выговорить «Лейли» без запинки. Оливер машинально пародировал подругу, катая во рту округлые леденцовые буквы и наслаждаясь их звучанием и формой.

Тогда он и не представлял, что это имя станет для него источником таких мучений.

Теперь, на полпути к дому, Оливер мог думать только о том, как вернуться в Чаролес. Ему не терпелось добраться до Ференвуда, чтобы отыскать путь обратно – на этот раз в одиночку, без плачущей Алисы, которая ударилась в слезы сразу же после того, как папа объяснил ей всю глубину и непоправимость ее провала.

Оливер сомневался, что выдержит еще двадцать четыре часа рыданий над ухом.