Читаем Чан Кайши полностью

Как видно, Чан Кайши совершил политическую ошибку. И она была особенно непростительна, потому что за три года до того, в конце 1939-го — начале 1940-го, с диаметрально противоположной интерпретацией идей Сунь Ятсена выступил Мао Цзэдун, объявивший о своем стремлении воплотить в жизнь после прихода к власти так называемую теорию «новой демократии». Вождь китайской компартии заявил о необходимости осуществить в Китае либерально-демократические реформы, отказавшись от борьбы за социалистическую диктатуру. Он обещал полностью гарантировать права частных собственников, стимулировать национальное предпринимательство и привлекать иностранных инвесторов под строгим государственным контролем. Кроме того, призывал к снижению налогов, развитию многопартийной системы, организации коалиционного правительства и осуществлению демократических свобод. От «старой западной демократии» теория «новой демократии» отличалась, по словам Мао Цзэдуна, тем, что должна была проводиться в жизнь под руководством коммунистической партии. Однако компартия Китая недвусмысленно меняла свой имидж, выступая уже не как политическая организация рабочего класса, а как блок единого революционного фронта, стремившийся к объединению «всех классов и слоев населения, которые способны быть революционными». Будущий Китай, утверждал Мао, будет не республикой пролетарской диктатуры, а республикой «объединенной диктатуры нескольких революционных классов»; в ее экономике будут сосуществовать как государственная и кооперативная, так и частнокапиталистическая собственность.

Общественно-политические взгляды Мао и Чана, таким образом, коренным образом различались, по крайней мере на бумаге. Мао Цзэдун представал в образе демократа, в то время как Чан Кайши — диктатора.

Чан явно недооценил степень влияния демократических идей на китайскую общественность. А ведь Китай первой половины XX века отнюдь не был страной, никогда не слышавшей о демократии. Многие факторы в то время стимулировали существенное обновление китайской политической культуры. Среди них были победа антимонархической Синьхайской революции 1911 года, провозглашение республики 1 января 1912 года, принятие Конституции 1912 года, выборы в первый парламент и парламентские дебаты, борьба Сунь Ятсена с Юань Шикаем и его планами реставрации монархии, антияпонское движение 4 мая 1919 года, массовые бойкоты иностранных товаров, а также сотрудничество и противоборство компартии и Гоминьдана в период первого единого фронта 1924–1927 годов. Все эти события усиливали демократические настроения китайской интеллигенции, и именно эта часть общества первая с энтузиазмом приняла «новую демократию». (Не случайно в декабре 1939 года, работая над концепцией «новой демократии», Мао Цзэдун подготовил даже специальное решение о привлечении интеллигенции на сторону партии.)

На самом деле, однако, теория Мао Цзэдуна носила не стратегический, а тактический характер — она основывалась на обмане. «Новодемократический» маневр должен был позволить китайской компартии значительно расширить массовую базу за счет переманивания на свою сторону представителей промежуточных слоев, выступавших против любой диктатуры, как коммунистической, так и гоминьдановской. И в итоге подготовить условия для дальнейшего захвата власти в стране.

Идею такого маневра еще в ноябре 1937 года подсказал Мао Цзэдуну Сталин, развивавший тогда новую тактику всего мирового коммунистического движения. Сталин пытался заставить не только китайских интеллигентов и Чан Кайши, но и весь буржуазный Запад поверить в то, что компартии разных стран — за исключением, понятно, ВКП(б) — начиная с VII конгресса Коминтерна (июль — август 1935 года), отказались от борьбы за социализм, заменив эту цель некоей идеей построения гуманного общества «народной (или новой) демократии».

Иными словами, парадигма общественного прогресса, сформулированная Мао Цзэдуном, являлась фикцией. Ни Мао, ни большинство его сторонников не собирались ее реализовывать. Им важно было ослабить Гоминьдан, заклеймив Чан Кайши как диктатора, а себя представив подлинными демократами.

Но Чан, похоже, не отдавал себе в этом полного отчета. А потому напрасно противопоставлял свою стратегическую программу чисто тактическим идеям Мао[107]. И в то время как Мао, искусно вводя в заблуждение и китайскую, и мировую общественность, беспрерывно твердил о необходимости немедленного перехода к «конституционному правлению», Чан, недооценивая произошедшую в ходе войны мощную поляризацию общемировых сил тоталитаризма и демократии, упрямо настаивал, по сути, на незавершенности периода «политической опеки», чем вызывал неудовольствие все более усиливавшихся либеральных кругов не только в Китае, но и на демократическом Западе.