Бог Чану судья. Тем более что с военной точки зрения, даже принимая во внимание то, что наводнение действительно затормозило на пять месяцев японское наступление на Ухань, оно не оказалось чрезвычайно эффективным. В середине июня японцы начали новое наступление в направлении Ухани, теперь вдоль Янцзы, то есть к югу от наводнения. 15 июня они взяли Аньцин, крупный город в провинции Аньхой в 170 километрах вверх по Янцзы от Нанкина, а 26 июля — важный речной порт Цзюцзян. Здесь они устроили новую резню мирного населения, стремясь запугать китайцев.

А после того как 22 октября 1938 года японцы неожиданно и быстро, за десять дней, захватили Кантон, судьба Ухани была решена. Ведь они перерезали Кантон-учанскую железную дорогу, связывавшую Китай через Гонконг с большинством стран мира.

— Падение Кантона обнажило наш фланг, — объяснил Чан Дональду. — Теперь мы должны уйти <из Ухани>.

«Он говорит о потере города так, как если бы потерял фигуру в шахматной игре», — подумал Дональд.

Как будто прочтя его мысли, Чан добавил:

— Я не волнуюсь по поводу потери городов. Если мы потеряем слишком много, мы построим еще больше.

(Пораженный Дональд не знал, что Чан повторял мысль Сталина, переданную ему Сунь Фо после разговора с кремлевским вождем: «Главное — …не бойтесь отдать тот или иной город. Это не имеет значения в ходе борьбы».)

Ухань пала 25 октября 1938 года. При ее обороне погибли и получили ранения более полумиллиона китайских солдат и офицеров[83], но панического бегства не было. Чан смог организовать плановый отход основных сил на запад и перед тем, как покинуть город, даже, не торопясь, в открытой машине провел смотр войск, выстроившихся вдоль набережной. Но в то же время отдал еще один страшный приказ — полностью разрушить Ухань, чтобы не досталась врагу.

Сам же вместе с женой улетел из морозной, запорошенной снегом Ухани на юг, опять в горы, только на этот раз не в Гулин, а в местечко Наньюэ, расположенное в горах Хэншань, в 170 километрах к югу от Чанши, столицы провинции Хунань. Из высокого начальства они с Мэйлин последними покинули дымившийся город — в 10 часов вечера 24 октября.

В Наньюэ, что в переводе означает «Южная гора», они добрались более-менее спокойно. Но через несколько дней, испугавшись, что японцы скоро возьмут и Чаншу (до нее от Ухани всего 350 километров), Чан вдруг запаниковал и, не в силах овладеть собой, совершил еще одно жуткое преступление: приказал губернатору Хунани генералу Чжан Чжичжуну сжечь этот город дотла, если враг к нему приблизится.

Ретивые подчиненные, думая, что город падет не сегодня-завтра, подожгли Чаншу ночью 12 ноября. Никто из них даже не подумал предупредить жителей, мирно спавших (!). Древний город, основанный три тысячи лет назад, горел два дня: 12 и 13 ноября. Очевидец, врач американского госпиталя, вспоминает: «Два дня и две ночи гул огня, все застилавший дым и страшные разрушения — вот что сидело в моем сознании… Жара была ужасающей… <Врачи> видели языки пламени и то, как какие-то несчастные на локтях пытались выбраться из дверей и окон госпиталя; больные и раненые солдаты сгорали заживо». В огне погибли от двадцати до тридцати тысяч человек.

Однако японцы не стали брать Чаншу. И Чан, опомнившись, опять попытался выйти сухим из воды. Мэйлин прислала письмо в американский госпиталь в Чанше, заявив, что она и генералиссимус ужасно удручены случившимся и что поджог не был произведен по приказу Чана. Генералиссимус свалил вину на местных военных. Командир гарнизона, бывший одним из «кровных братьев» Чана, командир одного из полков и начальник городской полиции были арестованы и расстреляны, а хунаньский губернатор генерал Чжан Чжичжун — отправлен в отставку.

Да, в трагические минуты Чан явно изменял древнему правилу великого китайского полководца Таиской эпохи Ли Цзина (571–649), которое гласило: «Являть собой устрашающую силу, но при этом оставаться заботливым — вот должное равновесие».

Затяжная война