Читаем Чакра Кентавра полностью

— Падите ниц все, кроме погонялы! — повелел он, давая возможность Киху занять место рядом с ним. — Кто стоит на ногах, обратись в белый прах; слушай, тварь, слово–гарь: белый кот — окорот, пестрый бык — невпротык, серый пес — кровосос… Опускай, не мешкай!

Бадья пошла вниз, донося до распростертых стражников уже едва внятное бормотанье:

— Шептала, шептала, через мост Чернавка шла, темно–серое журчанье, сизых песен заклинанье… Эй, наверху, а ты знаешь, где остановиться?

Бадья замерла, даже не покачиваясь. Ких напряг зрение, пытаясь хоть что‑нибудь рассмотреть в почти полном мраке. Наконец узрел перед собой поперечные брусья решетки. Прямо за ней на полу белела какая‑то посудина. Шаман запустил туда руку и выудил кусок чего‑то копченого. Принюхался, отъел малость.

— А тебя недурно кормят, лиходей Рахихорд.

В глубине, за брусьями, вроде что‑то шевельнулось.

— Изыди, обезьяна стоеросовая, — послышался тихий, но твердый голос. — Еще вшей мне напустишь.

— Спеси в тебе не поубавилось, лиходей трехстоялый!

— Ты‑то знаешь, что я невиновен, ан не заступился.

— Зато вот освободить пришло. Обещало и пришло. Поздновато, конечно, и не без уговору. А уговор будет такой: перво–наперво ты поможешь сибилло отыскать белого ребенка.

— Я всем детям помогал. Без разбору цвета. “Кончай торговаться!” — шепнул обеспокоенный Ких.

— А не уговоримся, так я тебя в прах обращу, — пообещал шаман. — Тонь, сонь, оберегонь, заклинателя не тронь; для рогата есть огонь, для заката — дохлый копь…

— На хрена жрецу супонь, — донесся из темноты насмешливый голос. — Ты несешь околесицу вместо заклинаний, образина допотопная!

— Сам знаю. Это для тех ушей, что сверху. А ты что ж, хочешь и впрямь прахом стать? Вместо этого сибилло уготовило тебе встречу с сыном.

— Нет у меня сына. Извели моих сыновей. И внуков тоже.

— А, договоришься с тобой! Ломай, вьюнош, решетку.

— Так придется ж защиту невидимую снять? — подал голос Ких.

— А какая разница тут, в темноте?

В зловонной глубине кто‑то шарахнулся в сторону.

— Что, насобачился‑таки духа с собой привести? — в слабом голосе звучал не страх, а гадливость.

— Ломай, ломай, — поторопил шаман, уже не обращая внимания на пререкания узника. — Хватай его в охапку и жди, пока сибилло не вознесется к свету солнечному и не услышишь ты слов: “Белый прах, черный прах!”. Тогда уноси его, но не ранее. А возвращаться тебе следует к водопойной колоде, сибилло там тебя ждать будет. Да накинь на себя покрывало причудливое, нездешнее, чтобы тебя за простого смерда не приняли. Ну, обогрей тебя солнце полуденное!

Ких принял это благословение как сигнал к действию и, заткнув на ощупь магический флакон, перенес ногу через край бадьи и пнул внушительные брусья решетки. Трухлявое дерево рассыпалось легко и беззвучно — действительно, стоило ли заботиться о прочности ограждения, если за ним чернела пустота бездонного колодца? Ких задержал дыхание, едва не отшатнувшись от пахнувшего навстречу смрада, и прыгнул наугад во влажный мрак подземной норы.

За спиной скрипнула, подымаясь, бадья, и донесся приглушенный голос шамана: “…на подрубленных мостах… на затопленных кустах…” Ких вытянул вперед руки, нашаривая притаившегося где‑то узника, — сверху на ладонь шлепнулось что‑то многоногое и побежало под обшлаг, щекоча кожу. Он брезгливо стряхнул тюремную тварь, и тут его пальцы наткнулись на что‑то жесткое. Кость. А кожи на ней вроде и нет.

Цепкие клешни точным движением схватили его за горло, задыхающийся голос пробормотал:

— Не дамся… Не возьмешь, смрадь нечистая…

Юноша легко сорвал этот живой ошейник, одной рукой обхватил узника за костлявые плечи, другой попытался зажать ему рот — из‑за непредвиденной борьбы он никак не мог расслышать бормотание шамана, уже едва уловимое. Под руками трещало и расползалось ветхое одеяние заключенного, он выгибался, набирая полную грудь воздуха для последнего крика, не переставая отбиваться с непредставимой для такого истощенного тела яростью, так что на какой‑то миг ему даже удалось освободиться от железного захвата молодого дружинника. Метнувшись к разломанной решетке, он почти наполовину свесился в черный зев колодца и завопил срывающимся голосом:

— Это я тебя проклинаю, ведьмак двуполый с отмороженным дрыном, порождение свиньи пещерной, копытом зачатый и калом кротовым вскормленный, это я плюю на тебя, брехун змееустый, подстилка княжья, подсрач…

Ких заткнул ему рот с величайшим сожалением — необъяснимая неприязнь всех дружинников к этому замшелому шаману как нельзя лучше коррелировала с пламенным монологом непримиримого узника. Но необходимость тишины вынуждала юношу изо всех сил напрягать слух, чтобы различить условленный сигнал к отбытию. Тишина заполнила колодец, но и сверху не доносилось больше ни звука.