Воздух был сырой и теплый, сладко пахло какими-то травами. В одном месте несколько старых суковатых яблонь гнулись почти до земли, а от земли навстречу их ветвям подымали свои бурые головки сухие стебли тысячелистника.

И только тут, в неожиданной, простой и поразительной после рева бури тишине Жуанита вдруг впервые осознала всю странность их маленького приключения. Она уже по-новому, со стороны посмотрела на своего спутника, встретила его такой же осторожный взгляд, вспыхнула и засмеялась с каким-то отчаянием.

– Я подумала, как это странно все… наша встреча и то, как мы сразу стали разговаривать, словно старые знакомые. Это оттого, что сюда на наши скалы никто не приходит. Никто не забирается так далеко… И у меня было такое чувство, будто… будто вы не совсем чужой, раз вы пришли сюда.

Кент нашел очаровательным и это объяснение, и срывающийся от смущения голос, и ярко вспыхнувший на щеках румянец, и по-детски умоляющее выражение ее голубых глаз.

– Не знаю, что мама скажет на это?

– Я не вижу, отчего людям не поговорить друг с другом, когда они встречаются на пустынном берегу.

– Я думала, – сказала Жуанита почти про себя, и Кент видел, что это она готовится к защите против воображаемого обвинения, – я думала, что вы пришли по какому-нибудь делу к матери. Разве не следовало спросить, что вам нужно? И я сразу увидела, что… что…

– Что же увидели? – спросил Кент, когда она остановилась.

– Что вы такой человек, с которым можно разговаривать, – заявила Жуанита с торжеством. И торопливо (так как они уже шли мимо корралей и скотных дворов и были недалеко от дома) добавила:

– Мистер Фергюсон, имейте в виду, что вам не дойти теперь в Солито до того, как начнется прилив, разве только вы побежите очень быстро…

– О, я помчусь, как ветер, – заверил Кент, глядя не на дорогу, а на девушку.

– До Солито добрых пять миль! А отлив будет не раньше полуночи.

– Пустяки, мне даже нравится, что придется так бежать. Ну, прощайте, спокойной ночи, – сказал он.

Они стояли так с минуту, улыбаясь друг другу несколько неуверенно. Жуанита смотрела ему прямо в лицо из-под полей своей шляпы и падавших на глаза золотых прядей, а Кент не выпускал руки, которую она подала ему на прощанье. Позади и впереди них ряды темных эвкалиптов, как часовые, стерегли коричневые поля.

– Вам надо повернуть налево и пройти мимо амбаров, – объяснила девушка. – За этим полем есть тропинка, и по ней вы дойдете до самой харчевни. Прощайте!

Кент выпустил, наконец, ее руку, и они еще раз обменялись улыбками раньше, чем он повернулся уходить. Жуанита долго оставалась на месте, следя за ним своими серьезными голубыми глазами.

– Если вода уже достигла харчевни, – сказала она вполголоса себе самой, – то ему придется вернуться обратно.

Коровы, звеня колокольчиками, мыча и толкаясь, прошли мимо нее от холмов. Жуанита, наконец, двинулась к дому. Она видела, проходя, красные огни фонарей внутри большого хлева и слышала пение доивших. Приятный запах парного молока смешивался с запахами соломы и мокрой земли. Жена Антонио жарила лук и томаты, и из открытой двери пахло так вкусно. Было по-осеннему холодно и хмуро. В слабо освещенной хижине Луиза укладывала спать своего младенца, а тепленький комочек сонно протестовал. Уложив его, Луиза унесла маленькую лампочку на кухню. На стене мелькнули красные блики и исчезли, а из окна кухни в мрак раннего осеннего вечера полились лучи света.

ГЛАВА II

Жуанита пересекла наружный двор, где под осыпавшимися перечниками и эвкалиптами голая земля напоминала о топтавшем ее в течение двухсот лет множестве ног.

Отсюда, через низенькие ворота, вы попадали в патио, четырехугольный, согласно испанскому обычаю, внутренний дворик.

Узкий портик, крытый старой вогнутой черепицей и опиравшийся на столбы; серые в сумерках, облупленные стены; в центре дворика – круглый бассейн с фонтанами, вот уже сто лет как высохший. Вянущая герань в больших кувшинах. На перилах балкона висел приготовленный для письма большой пальмовый лист, а на растворенной кухонной двери качались подвешенные красные стручки перца.

В кухне пылал огонь, и в красном его свете торопливо сновали женские фигуры. Там Лола, Лолита и Долорес – мать, дочь и внучка, по обыкновению шумно и безобидно бранились, хлопоча над приготовлением обеда.

– И неужели вы, втроем, не можете приготовить немного чили и супа спокойно, не нарушая всех десяти заповедей? – воскликнула Жуанита по-испански, проходя мимо.

– О Господи, сеньорита, – ласково возразила средняя из трех женщин на том же языке, – тут не в обеде дело; сеньора не ест ничего, а вы, как ребенок, всегда наедаетесь хлеба с вареньем раньше, чем успеешь подать жаркое. Но надо же накормить эту саранчу, которая налетит завтра к Тонио, чума их возьми!