Читаем Чайка полностью

Глаза ее увлажнились, и она замолчала. Жуанита, склонив голову набок, как птица, с жадным интересом слушала и наблюдала за матерью: она пыталась представить себе ее молодой, трепещущей от волнения, любимой, склоняющейся на мольбы мужчины. Сеньора, всегда спокойная, сдержанная, бесстрастная, была загадкой для ее дочери. Как мало она, Жуанита, с ее вспыльчивостью и стремительностью, ее неожиданными слезами, бурными радостями и горестями, с ее пылкой фантазией, походила на свою мать! Муж сеньоры Марии умер, когда Жуаните было три года, и дочь совсем его не помнила. Иногда ей казалось, что какая-то тайна окружает память об отце, и внутренний голос говорил ей, что изо всех людей на свете меньше всего ее мать была склонна разъяснить ей эту загадку.

Жуанита думала о странной молчаливости и замкнутости матери, и вдруг в ее памяти всплыло нечто, отодвинутое на задний план более волнующими впечатлениями последних часов. Она спросила отрывисто:

– Мама, кто это приезжал к тебе сегодня? Чей автомобиль стоял во дворе под ивой – небольшой, серый?..

Лицо сеньоры Эспинозы из бледного стало пепельно-серым. Она уставилась на Жуаниту, словно гипнотизируя испуганную девочку и запрещая ей думать об этом, сковывая ее волю напряженно-неподвижным и властным взглядом.

– Какой, ты говоришь, автомобиль? – переспросила она медленно.

– Кажется, закрытый… маленький. Он стоял у ивы, и я не могла хорошо его разглядеть с берега…

– Должно быть, скупщик скота, – предположила сеньора.

Мускулы ее лица были по-прежнему напряжены, и та же искусственная неподвижность была в ее позе и взгляде.

– Но он бы подъехал не к дому, а к хлеву!..

– Не знаю, – сказала сеньора, все так же медленно и размеренно.

Она выжидательно смотрела на Жуаниту, но та уже утратила интерес к этому вопросу и, усевшись поглубже в кресло, со сладким чувством приготовилась вернуться в мыслях к предмету, несравненно более для нее захватывающему.

Жуанита любила свою мать, всегда кроткую и печальную, всегда так бесконечно добрую к ней. Но девушке было тесно в тех рамках, в какие заключила свою внутреннюю жизнь Мария Эспиноза. Любовно жалея мать, пытаясь рассеять ее опасения, тревоги, волнения, она ничуть их не разделяла, инстинктивно понимая, что, тогда как люди, подобные сеньоре, при первом настоящем горе оказываются сломленными на всю жизнь, другие умеют нести его, не сгибаясь.

Разговор оборвался. Сеньора вернулась к своему пасьянсу, Жуанита свернулась клубочком в большом кресле, и скоро книга соскользнула на пол, а мысли снова унесли ее к встрече на берегу. Она улыбнулась с мечтательным выражением. Мир, в котором существует большой, сильный, улыбающийся Кент Фергюсон, казался ей безмерно прекрасным.

Ветер выл по-прежнему, сучья деревьев стучали о крышу, хлопали ставни. Когда весь этот шум утихал, слышался ровный, глухой шум морского прибоя.

Внезапно, хотя вокруг нее в комнате ничего не изменилось, какое-то жуткое чувство сжало сердце Жуаниты. Острое, леденящее ощущение ужаса, словно парализовавшее ее всю.

– Что это?! – спрашивала она себя, застыв в кресле, обливаясь холодным потом. Да, теперь она ясно ощущает, что кто-то наблюдает за ней, кто-то из темноты этой бурной ночи за окном смотрит на ее мать и на нее. Но кто? И зачем? Старое ранчо – слабая приманка для грабителей. В течение двухсот лет здесь никогда не запирали дверей и окон.

Кричать бесполезно… Испанские и мексиканские слуги давно ушли в свои хижины. Во всем доме не было никого, кроме них, двух беспомощных женщин.

Пока эти мысли проносились в голове Жуаниты, она продолжала сидеть, не решаясь поднять глаза, трепеща, как кролик в западне. Что делать? Она подумала о телефоне, находившемся в передней, в двадцати футах от нее. Но новый припадок страха заставил ее замереть. Она уже видела, как ее хватают в ту минуту, когда она взывает по телефону о помощи, видела и мать, связанной, с заткнутым ртом, умирающую от потрясения.

Такие вещи случались на отдаленных фермах, она наслушалась рассказов о них от слуг в зимние вечера. О сеньоре Лопец, связанной на своем брачном ложе и слышавшей, как все ближе и ближе стучат копыта лошади, на которой ехал ее муж, ничего не подозревая, навстречу смерти. Она слышала, как он подъехал, как поднимался по лестнице в ее комнату – и не могла предупредить его криком. И видела, как его убивали… О мальчике Монгомери, который, проходя мимо окна кухни, перегнулся через подоконник, чтобы поздороваться с матерью, крикнул весело: «Я принес деньги», и вдруг таинственно исчез, а через минуту его нашли убитым и ограбленным между окном и кухонной дверью.

Минуты шли за минутами. Ветер выл в трубе, и его вой был похож на жалобный плач ребенка.

Жуанита сидела, по-прежнему леденея от страха, и пыталась вспомнить слова молитвы.

– Девять часов! Вот только докончу этот пасьянс – и спать! – сказала спокойно сеньора.