В одной из статей этого цикла Герцен писал, вспоминая минувшее: «Титаны, остающиеся после борьбы, после поражения, при всех своих титанических стремлениях, представителями неудовлетворенных притязаний, делаются из великих людей печальными Дон-Кихотами. История подымается и опускается между пророками и рыцарями печального образа... Они остаются последними часовыми идеала, давно покинутого войском... Эти фанатические верования в осуществимость гармонического порядка, общего блаженства, в осуществимость истины, потому что она истина, это отрешение от всего частного, личного, эта преданность, переживающая все испытания, все удары, — это-то и есть вершина... Гора кончена, выше, дальше — холодный воздух, мгла, ничто. Опять спускаться!» Но почему же все-таки нельзя сразу пойти следом за этими Дон-Кихотами и почему их приходится считать Дон-Кихотами? Ведь провозглашали-то они и верные мысли! «Отчего нельзя продолжить? — спрашивает Герцен. — Отчего, — говорит он, — Монблан не стоит на Шимборозо и Гималаи не продолжает их — какова бы была гора?»

Но таких гор не бывает на земле. Это воздушный замок.

Мечта Чаадаева о жизни по законам совести была утопией, воздушным замком.

«Если ты выстроил воздушный замок, — писал Торо, — твой труд не пропал даром; именно там им и место. Тебе остается подвести под них фундамент».

Уже давным-давно в мире существует и это странное разделение труда — «чудаки» строят свои воздушные замки, люди практики подводят под эти замки фундамент.

«Воздушные замки» — это утопия, несбыточные в старом мире мечты «чудаков» о совершенном обществе. Но мир «чудаков» не вечен. На смену ему рано или поздно приходит общество, непредставимое для них, как был, очевидно, непредставим для современников Ньютона, скажем, мир современной физики.

Мечты «чудаков» — свидетельство того, что мир старой цивилизации, в котором они живут, уже начинает «жать в плечах» человечеству, а еще больше он начинает сжимать сердца людей. Размышляя о будущем, «чудаки», понятное дело, отталкиваются от настоящего (а от чего же еще им отталкиваться, в самом деле?) и потому в известном смысле не могут перейти границ этого настоящего даже в самых дерзких своих мечтах. Но «чудаки» именно отталкиваются от современности — многое в их утопиях «сфантазировано», построено по прямому контрасту с тем, что есть. Поэтому, кстати сказать, утопии — всегда критика современности, иногда весьма и весьма глубокая.

Но ведь и мир, идущий на смену старому обществу «чудаков», также возникает как некое отрицание старого общества, хотя вся история человеческой цивилизации оказывается его материальной и духовной базой, «снятой» в последующем развитии.

И удивительно ли, что многие утопии старого мира окажутся осуществимыми в новых условиях, в частности, скажем, и утопия о жизни по «законам совести».

Можно даже утверждать, замечал Грамши, что в этом новом мире — мире коммунистической действительности — многие утопические «концепции или по крайней мере некоторые аспекты их, являющиеся утопическими в царстве необходимости, смогут стать истиной»30 на новой исторической основе.

А поэтому надо, пожалуй, подождать выносить «на свалку истории» фантазии «чудаков» и утопистов. Быть может, «чудаки» настоящего — это мудрецы будущего.

Вместо послесловия