Читаем Быт войны полностью

20 марта 1944 года. Батальон выздоравливающих против Детскосельского вокзала. Утром все идут строем, якобы в баню и т.п. За воротами разбегаются по знакомым. В обед - обратно. Вечером удрать труднее. Перелезаем забор с проволокой. Там ТЭЦ, в проходной - часовая с винтовкой. "Стой". Отнимаем винтовку. "Не шути, мамаша". Отдаем. Мы на Фонтанке...

Табак и сахар, зато "раздают", когда большинство в самоволках.

Итак, нет блокады!

Ленфронт врезался в память так, что мысленно могу пройти по окопам от залива и Клиновских домов через Лигово, Старо-Пановские овраги, вокруг аэропорта, за Пулковым, перед Александровкой и Пушкиным, за Колпино и влево до Невы у устья Тосно.

Остался еще финский фронт. О нем у нас говорили: "Кто не воюет? Начфин, начхим и 23 армия". Но и финский фронт позже я прошел.

А "сейчас", в марте 1944 года, после неудачных надежд откомандироваться на учебу в свой институт (с других фронтов наших студентов возвращали на учебу в Авиационный институт в Кисловодск), еду на фронт.

Под Нарвой (и Псковом) большие потери. Мы нужны. С собой мне дали пластырь, залеплять еще гноящуюся рану на плече, сухари, шпик, и в эшелон.

Прощай, 85-я стрелковая дивизия.

Часть 4.

В наступлении

По двести граммов шпика, по полкило сухарей и - в вагоны. Ночью в лесу под Нарвой выгрузились. Разбрелись, спим на снегу под елями. Март 1944 года. На рассвете ходят вербовщики. Построились. "Кто в разведку?" Вышли двое. "Связисты есть?" Нас вышло трое.

Капитан Шатунов. Идем с ним. Он командир роты связи 372-й дивизии. "Ты кто?" - "Студент". - "Связь хорошо знаешь?" - "Да, могу". - "А на коммутаторе мог бы подежурить? А? Сейчас?" - "Могу". - "Понимаешь, немцы на КП прорвались. Одну телефонистку штыком. Другая вот вторые стуки без смены". Он высокий, в фуражке, морозит оттопыренные уши. Напоминает улыбнувшегося Максима Горького.

Позже, в Тарту, его тяжело ранило в ноги снарядом, влетевшим в окно.

Коммутатор немецкий, блинкерный, на 50 номеров (используется 20), трофейный от Новгорода. Землянка низкая, на болоте.

С ногами на земляных нарах, на хвое, при коптилке, начинаю знакомство с новой дивизией. Провода живут своей жизнью. "Машину". Бужу телефонистку: "Комдив просит машину". - "Это в тылу. У него в фургоне жена с сыном ездят".

Отоспавшись, дежурит она. Хохочет в трубку: "Иди, иди. У меня уже кобыла хвост подняла". Ее зовут Женя. Вскоре она демобилизовалась. Раньше я был в части, где не было девушек, и к циничным шуткам не привык.

В дивизии свои традиции, свои легенды. Как держали под Мясным Бором горловину прохода к окруженным. (Там погиб мой брат.) Как не смогли удержать. Комдив Попов "сам на пулемет пошел". Сами были в окружении. В окруженном полку был геройский командир Черных. Полк вышел. Только он сам погиб. Его тело вынесли. А потом его жена (она с ним была) "скурвилась", и ее, чтобы его память сберечь, из дивизии выгнали. Дивизия брала Новгород через Ильмень.

Привыкли к болотам, называют себя "372-я непромокаемая". Отделы штаба живут так. Квадратный срубик 2х2 метра (срубик из четырех жердей, высотой сантиметров 40). Вокруг, на полметра шире, второй срубик. Между ними насыпан торф. Сверху - палатка с вшитой в потолок железкой для трубы, внутри еловый лапник. Вот и весь "блиндаж". Два года прожили в лесах. Без бумаги, письма на газете. У многих гребешки, мундштуки, ножи из сбитых самолетов.

Из штаба армии или корпуса к нам телефон двухпроводный. Линию "запикаривают" парой трансформаторов, и по ней же работает телеграф. Телеграфистов двое.

Первый телеграфист - Маркин из Казани. Телеграфист всю жизнь, на железной дороге. Очень аккуратен. Пуглив. Единственный солдат, который предпочитал уйти в укрытие, чем поесть. В мирное время влюбился и посватался по телеграфу. Жена присылала на фронт размеры, и он шил костюмчики детям. Прием ведет на слух, в темноте, привязав жестяную баночку к аппарату. Передает с необычной скоростью и точностью. Его вызывали потом на курсы как "источник" при соревнованиях по приему.

Второй телеграфист - Канонченко. Мы зовем его "дядя Федя". Тоже железнодорожный телеграфист, но по существу - профессиональный спортсмен из украинского "Локомотива". Работал, говорит, три месяца в году, остальное на спортивных сборах. Спортсмен потомственный, и отец тренировал его с детства. Классный штангист и... спринтер. Сейчас дядя Федя седой. Но тело у него, как у всадника статуй Клодта на Аничковом мосту.

При мне это было. Лес, болотная гать. Верхом молоденький посыльный к дяде Феде: "У вас кино где-то будет?" - "Вон там. Пошли вместе". - "Конный пешему не товарищ!" - "А ты догони".

И крупный седой солдат в гимнастерке мешком и уродующих ноги обмотках летит в классическом спринтерском беге.

С имуществом телеграфа ездит двухпудовая гиря. Утром дядя Федя разминается. Вытянутая вперед рука не вздрагивает, когда кисть подбрасывает, вертит и ловит гирю. Правой, потом так же левой. Пробежка...