Читаем Были полностью

Были

Земля родная! Сколько ты впиталаСтраданий, горестей, несправедливостей и мук!Измерить можно разве влагой талой,Что по весне тут заливает всё вокруг!И я взбираюсь по холму к вершине, к храму –Его не затопило паводком ничуть.Стремлюсь к стен'aм его, под их охрану –В них скрыта, знаю, суть, к ним не прибьётся муть!Россия! Так и ты стоишь одна на мировом пригорке,И не прилипнет, верю, к чистоте твоей вселенского потопа грязь,А то, что пережить придётся ныне опыт этот горький,Так это не впервой – плевали на него и прежде с горки мы, смеясь!

Он замолчал, не сводя с меня глаз, зовущих, как мне показалось, из идеологически выдержанного огня в патриотическое полымя. Я понял, что надо реагировать. Первое, что мелькнуло у меня в голове, – это с чувством, негромко сказать: «Сильно!» Но почему-то вместо этого я так же, не отводя своего взгляда от его вперившихся глаз, не вставая, несколько раз размеренно и беззвучно похлопал одной ладонью о другую, лежавшую тыльной стороной на моём левом колене.

Он сказал: «Тогда вот ещё» – и продолжил:

Не рубаха от работыСпрела на спине от пота,Не Земля могучим трусом[1]Горы в щебень раздробила.То Союз наш нерушимыйПопущением преступнымВдруг разбился, раскололся…Но осталася Россия,Хоть и тоже не без трещин –Как основа, что сплотила,Верим крепко, всё ж навекиНерушимую державу.И она, слезу утерши,В родниках омывши раны,Н'aзло всем с колен воссталаИ богатырём былиннымСнова приглашает в гостиВсех, кто под её десницуВстать готов по доброй воле:Пусть все видят, что РоссияВпредь могуча будет дружбойИ никем непобедима,Потому как солнце правдыИз России миру светит –Как и из Святой Руси бывалоИстина лилась с лихвою.

На этот раз я не аплодировал, я встал с лавки и по-прежнему, хоть и с трудом выдерживая его взыскательный и одновременно взыскующий взгляд, высказался:

– Просто сказ! Героико-патриотический такой сказ! Эпос! На грани с былиной! За гранью! Нет, правда! Одно это «с лихвою» чего стоит! Призн'aюсь вам, я ожидал услышать «рекою», и вдруг это «с лихвою» – меня просто протрясло!

Он не успел ответить – из сеней в залу с грохотом ввалился Генка. Мигом оценив происходящее, он, не здороваясь, заорал, обращаясь к Валерию Дормидонтовичу:

– Ну ты, театр у микрофона, там тебя обыскались уже! Хорошо, я сообразил: счас, говорю, я вам этого чтеца-декламатора доставлю без следов насилия на теле – хоть какую судмедэкспертизу проводи. С администрации из Уваровки Надька-замша[2] прикатила на джипе. Потолковать с нами, говорит, хочет. С населением. Я ей: толкуй, мол, вот мы с Люськой – квалифицированное большинство составляем. Составляли, пока вот он сюда не заявился. Да и то – он же незарегистрированный, нелегал, можно сказать. Ты ведь, Лёха, незарегистрированный у нас пока, верно? – оборотился он в мою сторону и не, дождавшись ответа, продолжил: – Ну я так и сказал! А она говорит, что, мол, к большинству она с полным её почтением, но разговор такой, мол, что лучше с полным составом – вместе с Валерием Дормидонтовичем то есть. – Последние слова Генка произнёс бабским, как ему казалось, голосом – тоненько и нараспев, с нескрываемым своим отношением к замше.

Не успел он закончить, как за окном послышался звук мотора, мягко хлопнули дверцы дорогой иномарки, и на пороге появилась, очевидно, замша в сопровождении Люськи и огромного бритого под ноль качка.

– Здравствуйте, – произнесла пришедшая, – а ты, Володенька, погуляй, подыши хорошим воздухом, – чуть повернулась она к качку, – тут народ мирный – тебе делать будет нечего, погуляй пока.

Перейти на страницу: