Читаем Быки для гекатомбы полностью

– Все в них пошло, мелочно, ничтожно! Взять хотя бы веру в то, что грамотно отрегулированный рынок способен дать толчок искусству. Что это, если не свидетельство духовной импотенции? Максимум, что может дать рынок – культурный продукт, пережевывание и обыгрывание всего того, что в свое время было постигнуто путем длительного и мучительного вглядывания в бездну. Нет, этим людям не объяснить, что корни Врубеля растут не из тщательно продуманного бизнес-плана! Но особенно им нравится мысль, что история с ее войнами и страданиями закончилась, а они – золотое поколение рантье, которому выпала честь снимать сливки с наследия тревожных и героических эпох, а еще убегать в выдуманные миры компьютерных игрушек и спорить насчет употребления феминативов.

– Потому либерализм – идеология, которая идеально подходит для подобных личностей. Они прекрасно понимают ее недостатки. Просто незачем принимать сторону проигравших, – а на русских они давным-давно поставили крест, – ведь можно безопасно критиковать из удобных кресел в модных кафе, чтобы однажды гордо въехать на белом коне, задешево купив репутацию правдорубов и ясновидцев. Конечно, есть и чистые теоретики, которые не желают видеть жизнь в ее многогранности и сложности. Им плевать, что «свободный» рынок и «равные» возможности оборачиваются финансовой диктатурой и гигантскими монополиями, а стартапы и малый бизнес оказываются наивными жертвами слепой конкуренции; плевать, что сказки о правах человека перечеркиваются пытками в Гуантанамо[15] и операциями спецслужб, а транснациональные структуры превратились в средство принуждения похлеще допотопного тоталитаризма! «Демократия» обрушивается на голову авиационными бомбами и отрядами морпехов! Но если единственный способ построить «демократию» – это шантаж, авиаудары и слежка в Интернете, то зачем такая демократия нужна?

– Один психолог утверждал, что заметная доля сумасшедших в точности воспроизводит верования и убеждения древности. Заблуждения, которые восемь-девять веков назад могли считаться прописными истинами. Не удивлюсь, если через сотню-другую лет похожая участь будет ждать и ряд политических течений. Впрочем, это уже случилось.

– В итоге здорового человека от безумца отличает лишь то, соответствуют ли его заблуждения духу времени. И пока нынешние левые все возлагают надежды на пролетариат…

– А как же прекариат, салариат, информалиат и еще десятки высосанных из пальца слоев, которые должны внезапно сделаться «революционными»? – ехидно вставил Вадим.

– … а правые на чудодейственные институты, Россия все больше напоминает спелое яблоко, повисшее у самой земли. С Запада, с Востока, с Юга – отовсюду тянутся загребущие лапы, а мы, разрозненные и погруженные каждый в свой личный интерес, привыкли терпеть и уступать, предаваться исторической рефлексии и упиваться безысходностью.

– Черт! – Вадим по колено провалился в грязь. – Как же нас так угораздило?!

Я меланхолично посмотрел на чахлое деревце, одиноко росшее посреди поля, как и мы, попавшее сюда будто по случайности. Подумалось, что чувство безысходности подобно некой мистической субстанции, еще до начала истории разлитой по нашим пространствам лишь затем, чтобы каждой прогалиной на грязном снегу искушать нас заглядывать в зияющие бездны.

– И правда, – произнес я хмуро, помогая другу вылезти. – Как нас угораздило? И куда мы идем?

– Либо в Небытие, либо к Вечности – третьего не дано.

Дорога впереди все виляла и виляла между рощицами, но ни шума шоссе, ни каких-либо признаков поселения поблизости наблюдать не приходилось. Меж тем солнце почти село, а бродить наугад по неизвестной местности почти в абсолютной темноте у нас не было никакого желания. Омрачала и без того незавидное положение возникшая на горизонте туча, которая стремительно двигалась в нашу сторону, не предвещая ничего хорошего. Легкая одежда и отсутствие зонтов как нельзя кстати подходили для промозглого апрельского дождя, который мог пройти за двадцать минут, а мог затянуться и на несколько суток. Листья на деревьях толком еще не распустились, и укрыться под ними от ливня было почти невозможно. Я принялся выискивать взглядом темно-зеленые массивы хвойного леса.

– Русские должны пересобраться, понимаешь? – воодушевленно воскликнул Вадим, и я понял, что наше положение перестало его интересовать. Мой друг загорелся какой-то мыслью. – Мы должны пройти через точку сингулярности, системно трансформироваться. В новой ситуации старые действия будут приводить к иным результатам. Банальный пример. Пытаются разработать какой-нибудь новый танк. Сроки вырастают втрое, бюджет – вчетверо, деньги разворовываются, а на выходе – дюжина прототипов, да и те недоработаны. Или подчиняют новую территорию, а издержки выше выгод. Нужно, чтобы сами основы системы качественно трансформировались.

– И что же станет такой точкой? – спросил я без энтузиазма.

– Кризис. Сильный внешний импульс. Возможно, большая война. Хорошо, если хватит внешней заварушки. Но я думаю, что не обойдется без череды революций, переворотов и гражданской войны.