Читаем Быки для гекатомбы полностью

– Ты именно это мне и предлагаешь: продать свою жизнь и свободу. То, что мне дорого, что наполняет каждое мое утро смыслом. Ты предлагаешь мне продать Родину, за которую миллионы моих соотечественников отдали жизни, которой посвящали свой труд. Ты предлагаешь мне продать землю, оплаченную кровью и потом поколений, дело, на которое я сознательно бросил свою жизнь. А что предлагаешь взамен? Бетонную коробку многоэтажки, бессмысленную работу по поддержанию текущей беспросветности и вскармливание личинок на пару с самовлюбленной бабенкой, обладающей кругозором улитки. Извини меня, приятель, – слово «приятель» Ваграмов выговорил с особой язвительностью. – Как по мне, пусть даже смерть, но смерть достойная! Только бы не отвратительная жизнь крепостного крестьянина. Лучше подохнуть в крови с осколком в шее, чем жить в дерьме!

Споры Игоря и Жоры, ранее незначительные и прекратившиеся с отбытием первого на войну, возобновились с новой силой и в иной плоскости. Раньше я нередко говорил Игорю, что ему не хватает чувства такта и способности игнорировать чужое мнение, особенно когда расхождения принципиальны и таятся в глубинной сущности мировоззрения. Если уж на то пошло, что вообще можно объяснить человеку, который всю жизнь воспринимает как коммерческое предприятие и набивание очков в бессмысленной гонке по замкнутому кругу? Но сейчас я почувствовал, как сильно Ваграмов переменился, насколько тверд стал и уверен в своей позиции. Это чувствовалось повсеместно: в голосе и жестах, во взгляде и осанке.

– Извечная борьба бобра с ослом, – снисходительно произнес Носок, почти никогда не пытавшийся кого-то переубеждать, и удалился заговаривать зубы девушкам.

– И все же, почему ты вернулся, Игорь? – я подошел к Ваграмову. – Война в самом разгаре, как я понимаю. По телевизору вовсю горланят о грядущем наступлении.

– Больше верь ящику, – Игорь презрительно скривил губы. – Разброд и шатание – вот что такое сегодняшний Донбасс. Это совсем не то, что было в июне четырнадцатого, хотя прошло меньше года. Еще недавно обнадеженное подъемом, население теперь чувствует себя преданным. Деятельных и идейных людей насильно выдавливают, патриотам все сложнее противостоять организованным бандам, пустившим корни в верхах. Я уж не говорю о том, что наше государство открещивается от тех, кто за него сражается. «Русскому не привыкать. Тысячей больше, тысячей меньше» – так они привыкли думать. Просто вытирают о нас ноги.

– Наша пропаганда рисует другую картину. Сплоченное население, готовое драться до последнего патрона, мальчики, распятые в трусиках, гуманитарная помощь… И одновременно мирные инициативы где-то в Европе. Один Минск чего стоит! Ты не планируешь возвращаться?

– Видимо, нет, – Игорь закусил губу, немного помолчал и тихо добавил: – Я вообще-то не очень хотел приезжать сюда. В Донецке я был бы куда нужнее.

– Вынудили?

– Даже не спрашивай, – Игорь горько усмехнулся. – Давно выдавливают непримиримых командиров, ставящих наступательные цели, а теперь берутся за рыб помельче. Не верил сперва, а потом мне намекнули очень прозрачно, что я больше не нужен. Мавр сделал свое дело, как говорится. Это было две недели назад, и я послал их ко всем чертям. А спустя несколько дней меня внезапно начала подозревать во всех смертных грехах контрразведка. Чуть на подвал не отъехал. К границе, кстати, везли не одного. Компанию составляли ребята из лимоновских интербригад[9] – их тоже высылают в добровольно-принудительном порядке. Но это ерунда, мелочи жизни. Ходят слухи вокруг некоторых громких убийств, будто это уничтожают командиров, не желающих прогибаться под линию пораженчества. Конечно, прямых доказательств нет. Но после моей высылки я верю.

На какое-то время мы замолчали. Я не знал, что сказать. Когда картину, на которую ты смотришь издалека, описывает непосредственный участник событий, шаблоны рвутся и найти точку опоры становится еще сложнее. С одной стороны, ты видишь ситуацию как наблюдатель, а оттого более беспристрастен в оценках. С другой, очевидец знает подноготную, прочувствовал саму суть происходящего. Если же дело уходит в догадки и теории, все становится еще сложнее. – У нас, Макар, как в анекдоте: что ни делай – все равно автомат на выходе получается. Всегда война. А если нет, то войной закончится. Не одной, так другой… Покорным будешь – заставят, непокорным – сам пойдешь и других заставлять станешь. Из гражданской сознательности, так сказать… Россия на любой карте потому и красная, что куда ни плюнь – везде кровь пролита, что ни холм – то братская могила, что ни деревушка – поле битвы. И внутри у нас война идет, в самом сердце, жестокая и бесконечная. А кровь наша – только краска для карты, клюквенный сок… – Тебе тоскливо?

– Тоскливо.

– Что тебя держит на этом свете?

– Кроме убеждений? Не знаю.

– Зря ты поехал…

– Не зря!

– И все же.