Читаем Буря полностью

Альфонсо и не почувствовал боли от укуса, но он впился в ее губы, и он сам прокусил эти губы, так как совсем уже забыл, что такое плоть, что есть у них тела; но, чувствуя, что обнимает вихрь, жаждал с этим вихрем слиться. И он сглатывал ее кровь, а она его; так как, в то же поцелуе, и ему губу разорвала.

А потом они клялись, что никогда уже не расстанутся, что будут любить себя так же страстно, и испытывали все больший восторг, и раскаленная кровь рвала их тела, и все в них грохотало, и ревело — но им казалось, что грохот этот слишком слабый, что он, не в коей мере, не может передать силы их чувства — а потому он все возрастал; и, казалось, головы их наполняли моря из бурлящей лавы. Они клялись, что никогда больше не причинят друг другу боль, и, в эти мгновенья, действительно верили в эту клятву. А затем, в грохочущем порыве Альфонсо выкрикнул:

— Я стану правителем мира, а ты — моей королевой!

— Я должна заменить тебе весь мир! Ведь ты же для меня заменяешь!

— Ты будешь моей звездой, зовущей меня к великим свершениям девой!

— Да ты же в бреду все это придумал, ты все мечтаешь!

— А я говорю: ты станешь великой королевой всего мироздания!

— Если действительно любишь меня — откажись от всего этого!

— А… Так ты, может, хочешь нового расставания?!

— И как я могу обнимать этого негодяя отпетого!

— А, мерзавка, опять мне в сердце клыками впилась?!

— Ничтожество, обманщик!.. Этому «королю» нужна на ночь подстилка!

— Да что б ты, гадина, моей душой подавилась!

— Ну, здесь и ждет наши души развилка!

Они и сами не заметили, что говорят стихами, но уж и в буре этой, на такой, поэтический лад были настроены их души. Так говорили они, а ненависть, с каждым словом, больше в них разгоралась. И с такой же силой, как недавно клялись друг другу в любви, теперь они друг друга проклинали — и они уже не могли остановится на одних проклятья, и уйти друг от друга: нет — теперь они жаждали разорвать друг друга, и видели друг в друге, единственного, самого ненавистного своего врага. И они, вцепившись друг в друга, закружились в каком-то безумном умоисступленном танце по брегу, и со стороны можно было видеть, только стремительные и могучие темные тени, которые ревели, которые метались из стороны в сторону, от которых исходила такая ненависть, что даже воздух вокруг них темнел.

Альфонсо драл ее волосы, но тут же и одежду, и в лицо вцеплялся; и она, столь же беспорядочно пыталась разорвать его — ведь, они забыли про тела, но видели теперь, рядом вихрь враждебный. И вот Альфонсо со всей силой оттолкнул ее прочь, и не видел, куда она отлетела, так как от гнева, который все это время возрастал, и уж дорос до каких-то немыслимых пределов — у него темнело в глазах, и он ничего, кроме скопища мрачных теней не видел. И он стремительно, не разбирая дороги, шел куда-то прочь, и выкрикивал, дрожащим голосом:

— Все! Нет таких гнусных слов, который были бы достойны тебя! Как же я ненавижу тебя! Всю душу ты мне изожгла, проклятая ведьма! Весь я исстрадался, настолько что…

Но он не старался — не мог выговорить больше ничего: от волнения, какой-то жаркий ком заполнил его горло, и, как не старался он этот ком протолкнуть, все выходил у него сдавленный, мучительный хрип.

Последним толчком, он оттолкнул Нэдию, так, что, упав на лед, она вывихнула и разбила в кровь руку. Вот услышала она его голос, повернулась, и весь мир представился ей блеклым и безжизненным, и еще — увидела она берег какого-то жуткого, сияющего светом мертвых морях, к которой и шел ее Единственный. И она, в одно мгновенье простивши ему все, забыв и про собственную боль, и, вообще — про весь этот танец ненависти, вскочила, что было сил бросилась за ним, и при этом вопила таким голосом, которая вопит женщина потерявшая всех детей своих и мужа: «Вернись! Вернись же, любимый! Прости ты меня! А-а-а! Прости, дуру окаянную!» — и с этим воплем она догнала его, вцепилась ему в плечи; крепко-накрепко обняла, затем, в стремительном движенье, уже оказалась перед ним, вновь обняла, прильнула к его губам своими; и вновь они сцепились, а потом повалились, покатились по льду, вновь вскочили, вновь закружили, сцепленные так тесно, что только крепостью их тела выдерживали, не переламывались. Они больше не говорили друг другу ни слова, но, время от времени, начинали выть, подобно двум стихиям.

И эту заключительную часть их танца видели, подъехавший на конях отряд. Им открылось удивительное зрелище: на прекрасном морском берегу, где за полем молодого льда, вытягивалась, сияющая под небом гладь воды, среди переливающихся радуга ледовых наростов, стремительно кружил темный, стонущий вихрь, он взметал колонны снега, и частицы льдинок, и они, плавно закручиваясь вслед за ними, образовывали какие-то прекрасные, облачные, но и многоцветные, радужные формы — а вихри были страшны, казалось, стоит к ним только подойти, и они разорвут такого смельчака в клочья.