Читаем Буря полностью

Ринэм-волк прыгнул сразу. Несколько сильных ударов, иного волка перерубившие на двое привели его только в большее бешенство: «Как — эти ничтожества, эти жалкие людишки смеют противится мне?! Покушаться на священную мою жизнь!». Он с налету сшиб стоящих в этом проходе, так же сшиб он и тех, которые стояли за их спинами — откуда обрушилось еще несколько ударов, и удин пришелся по лбу, так что весь он был рассечен, и кровь глаза застилала — однако, кости черепа выдержали, и он, уже вслепую рванулся, почувствовал это тело, показавшееся ему ничтожным телом, какого-то безмозглого слизня: «И это ничтожество смело грозить моей Великой жизни!» — и он, с яростью вцепился в этого поверженного еще живого, молящего еще о чем-то — он, сам того не сознавая, раздробил клыками его грудь, и проглотил и ребра, и поток крови, и сердце — а сзади кто-то (должно быть друг, или брат павшего) — взвыл исступленно, и нанес по Ринэм действительно могучий, богатырский удар — но он не рассчитал сил, поскользнулся в крови, а потому вместо шеи клинок обрушился и раздробил переднюю лапу. Волк уже прыгнул на него, и одним движеньем другой лапы переломил позвоночник надвое, сжал мертвую уже голову в клыках, сдавил ее, и чувствуя, как это жар, как это мерзкое человеческому рассудку наполнило его, понял, что либо он вообще отвергнет человеческий рассудок, либо сойдет с ума. Как иной пьяней от вина, так и он опьянел от крови, и волчья страсть вытеснила в нем человеческую совесть — он метнулся на следующую жертву.

Между тем, и именно благодаря Ринэму оборона у этого входа была сломлена. Все бывшие там защитники, от первого же его прыжка, попадали на пол, а дальше так и вновь уже не успели построиться, так как на них налетели волки. Сотни клыков в исступлении рвали десятки тел — волки настолько обезумели, что позабыли, где у жертв шея, а потому рвали их тела в беспорядке, и жуткие вопли этих несчастных оглушили все развалины. Бившиеся у главного входа сыны Троуна, все черные от крови, окруженные завалами из тел, выкрикнули усталыми голосами, чтобы перекрывали коридор, однако, за общим грохотом, воплем, визгом их никто не услышал.

Первым во внутренний коридор выбежал Ринэм, и там он смял еще нескольких воинов — волки жадно завывая поспешали за ним — вот разветвление, вот еще, еще — во все стороны устремлялись отводы клыкасто-серой реки, но Ринэм несся, сбивая отдельных защитников по главному коридору — так вырвался он во внутренний дворик, где под навесом из полу обвалившихся колонн были сложены раненные — их защитники бросились на волков, но при этом еще закричали, и на эти то крики выбежало еще несколько людских отрядов — закипела яростная схватка — постепенно побегали все новые людские отряды, но и волков становилось все больше — через несколько минут этот, веками дремавший в призрачном своем, снежном сне дворик обратился в сущую преисподнюю…

На этом дворике находился и Робин. Он отнес сюда Мцэю, и уложив чуть в стороне от остальных раненных, взял ее руку, и целуя ее губами, а то и лоб, и побелевшие губы целуя, все шептал ей слова любви, он все не мог поверить, что она, мертва — Нет — просто не могла такая несправедливость свершиться.

Конечно, он шептал ей свои стихи: все новые и новые строки, и чаще всего в тех строках звучали слова «любовь», или же «жизнь». С каждым мгновеньем, все возрастала страсть его, и вот он уже рыдал исступленно, вот уже наполнял строки свои поэтические таким жаром, что все бывшие поблизости раненные уже не стали, но поглощенные этим жгучим голосом отдавали ему все свое внимание. В таком напряжении прошло несколько минут, и приближался Робин к тому состоянию, которое уже случалось с ним и прежде, и которое заканчивалось забытьем (но у человека не столь сильного, закончилось бы и смертью). Жаркие слезы падали на ее холодный лик, и он истово верил, что эти слезы вернут ее к жизни — он верил, что своими любовными заклятьями он оживит ее, и несмотря на то, что его уж всего лихорадка пробивала, он корил себя, что, раз она еще не открыла очей так, значит, он недостаточно искренно все проговаривает. Значит он слаб… И он, называя себя мерзавцем, точно надрывы кровавые выплескивал из себя строчки: