— Я так понимаю, Адам рассказал тебе про неполные прыжки? — спросил я, и отец кивнул. — Куда мне нужно попасть? В какой день?

— Второе октября девяносто второго года. Около трех часов дня, — ответил он.

— Так далеко я еще никогда не прыгал. Мне потом будет плохо. По-настоящему. И я не знаю, как долго смогу там оставаться.

— Понимаю. Решай, хочешь попробовать или нет.

Его лицо выражало искреннее горе и усталость. Ничего не осталось от того деятельного энергичного мужчины, каким он был в две тысячи седьмом, таким же, как Маршалл и Мелвин, когда я рассказывал им о своих прыжках в прошлое и о будущем. Отец достал из кармана ручку и, нарисовав небольшую схему Центрального парка, обвел на ней старую детскую площадку. Потом он протянул мне устройство, похожее на МР3-плеер, — я знал, что оно передает звук на расстоянии. Дженни Стюарт показывала мне похожий прибор, когда я писал для нее работу на испанском в качестве взятки за рассказанные мне секреты.

Я закрыл глаза, и теплый зал вокруг меня постепенно погрузился в темноту.

Глава тридцать вторая

Пятница, 2 октября 1992 года,

15 часов 00 минут

Я стоял в центре бейсбольного поля недалеко от дерева, с которого упаду и сломаю руку через четыре года. Отсюда я мог видеть одну из детских площадок, на которой, насколько я помнил, проводил в детстве много времени с отцом или с одной из нянь, которые периодически менялись.

Я подошел поближе и увидел мужчину, похожего по комплекции на отца, который качал на качелях девочку в ярко-розовом свитере. Маленький мальчик с каштановыми волосами пытался взобраться по горке вверх, а женщина с такими же волосами, только чуть светлее, подталкивала его сзади каждый раз, когда он соскальзывал вниз.

В этот день нам с Кортни было по два года. Это, скорее всего, мы. Я сел на стол для пикника, включил маленький прибор, который дал мне отец, и надел наушники.

Мужчина, который качал Кортни на качелях, был похож на моего отца. Но он выглядел очень молодо, ему нельзя было дать больше двадцати четырех — двадцати пяти лет. Схема парка лежала у меня в заднем кармане. Я достал ее, развернул и положил на стол — так, чтобы казалось, будто я занят чтением.

Отец снял рыжеволосую малышку с качелей и отнес ее в песочницу. Потом женщина взяла на руки маленького Джексона и присоединилась к отцу с Кортни. Мне было так необычно видеть, как я, еще в подгузниках, хожу по площадке и пытаюсь, подражая Человеку-пауку, взобраться по крутой горке.

Отец сидел на краю песочницы, а Кортни у его ног. Я слышал, как она что-то напевала. Сначала ее голос звучал неразборчиво, но потом я понял причину, — она пыталась петь на французском и одновременно засовывала в рот совок, испачканный в песке.

Женщина тоже запела, и ее голос показался мне знакомым. Или, может быть, мне хотелось верить, что я помню этот приятный голос. Должно быть, это наша постоянная или приходящая няня. Она выглядела настолько молодо, что могла бы быть студенткой колледжа и работать у отца, и учиться одновременно.

Женщина села на скамейку у песочницы. Маленький Джексон запрыгнул внутрь и принялся скакать по песку.

— Дать тебе ведерко? — спросил отец у Кортни.

Она кивнула — ее маленькие, торчащие в стороны хвостики задрожали — и продолжила петь. Отец поставил напротив Кортни голубое ведерко и, оглянувшись на женщину, улыбнулся. Его взгляд о многом говорил — так не смотрят на приходящую помощницу или тайного агента-напарника.

Маленький Джексон подпрыгнул к Кортни и, зажав в кулаке песок, высыпал его на голову сестре:

— Дождик, дождик!

Она шлепнула пухлыми ладошками ему по лицу и закричала:

— Нет!

На мгновение я оказался очарованным способностью двухлетнего мальчика принимать невинный вид и одновременно что-то замышлять — такого мне еще не доводилось видеть. Такое впечатление, что цель жизни Джексона заключалась в том, чтобы заставить Кортни кричать.

— Джексон, нельзя, — сказал отец.

Кортни развернулась и изо всех сил толкнула меня в лицо.

— Перестань!

Я не удержался на ногах и шлепнулся на попу, но тут же поднялся, взял самосвал и принялся возить его по песку.

— Давайте сделаем замок для принцессы Кортни, — предложил отец.

Я закатил глаза. Значит, вот как оно началось. Все мое детство я слышал лишь одно: «Я принцесса, значит, я главная. Так папа сказал».

Отец взял у Кортни совок и принялся наполнять ведерко. Но я заметил, что он внимательно, словно проверяя что-то, поглядывает в сторону деревьев за пределами парка. Кортни насыпала в ведро песок и примяла его сверху ладошкой. Потом она показала на отца и сказала:

— Кевин!

Только у нее получилось «Кебин». Но почему она не назвала его «папа»? У меня не было возможности обдумать это, потому что женщина поднялась со скамейки и села прямо в песок.

— Джексон, можешь украсить меня. Я не возражаю.