Читаем Бунт Дениса Бушуева полностью

– Что-с? – перепугался Гриша. – Должен вам заметить, дорогой Ананий Северьяныч, что я за всю мою жизнь не поднимался над землей выше, чем на аршин-с… Уже два аршина высоты вызывают у меня чудовищное сердцебиение и даже тошноту-с.

– Пустое! – отмахнулся Ананий Северьяныч. – Полезай, полезай, не бойся… Там ветерочек, прохладно…

Но Гриша наотрез отказался лезть на вершину столба. Старик и уговаривал, и угрожал – ничего не помогло. Плюнув и крепко выругавшись, Ананий Северьяныч сам полез наверх.

Когда кончили красить столб, было уже около пяти часов вечера. Гриша полагал, что на этом рабочий день и окончится. Но не тут-то было: Ананий Северьяныч задумал жечь сучья в саду, так что Гриша освободился лишь к восьми часам вечера. В девятом часу, когда солнце уже садилось и длинные тени легли от домов и деревьев, Гриша Банный прохаживался по Отважному и как бы между прочим заглянул к Широковым. Старуха Широкова кормила на крыльце цыплят.

– Здравствуйте, Алёна Симоновна…

– Здравствуй, здравствуй… – угрюмо ответила неприветливая бабка. – Что здесь потерял?

– Ничего… Можно даже сказать – совершенно ничего. Очень мне ваши цыплята нравятся. Великолепные цыплята. Не цыплята, доложу я вам, а настоящий оптический обман-с…

– Какие уж есть… – буркнула старуха.

Слово за слово, разговорились. Выяснилось, между прочим, что Ольги дома нет, еще днем она куда-то ушла и до сих пор не вернулась. Рассказав старухе веселенькую историю из жизни зулусов, Гриша удалился.

Он тихо шел по пыльной дороге и скорбел о том, что с утра не мог выбраться в село. Оставалась еще надежда встретить Ольгу вечером.

Посвистывая, Гриша опустился на берег и вдруг, сделав страшный козлиный прыжок, исчез в лопухах неподалеку от Колосовской бани.

II

С утра Денис Бушуев сел за работу. Из окна его комнаты была видна Волга. Жарко пекло солнце, но дул свежий низовый ветер, по реке ходили огромные «беляки». Погода Бушуеву нравилась, самая удобная, чтобы прокатиться на парусной шлюпке. После обеда они с Ольгой условились встретиться.

Просмотрев почту и ответив на письма, в том числе и на письмо Николая Ивановича Белецкого, с которым Бушуев поддерживал все время оживленную переписку, Бушуев принялся за «Ивана Грозного». За последнее время он сильно продвинул поэму. Образ Грозного давно интересовал Дениса. Работая над поэмой, он все больше и больше приходил к выводу, что абсолютная неограниченная власть одного человека над миллионами есть самый страшный, самый опасный вид власти. Кровь, тюрьмы, ямы, пытки, доносы – все это было следствием сосредоточения власти в руках Грозного. Общие же фразы о том, что Грозный, несмотря на ужас и смерть, которые он сеял по стране, все-таки великий человек, «великий собиратель России», представлялись ему нелепыми и несправедливыми. Он принимал и понимал лишь одно: никакие великие дела нельзя творить через кровь человека. Это противоречило многому из того, что официально, как советский писатель, он должен был принять «на вооружение». Канонизировавшийся взгляд на Грозного, установившийся в советской истории и критике, мешал ему, и он ясно отдавал себе отчет в том, что где-то ломает этот канон и ищет лазейки.

В большой поэме предполагалось шесть глав: «В Слободе-Неволе», «В светлице», «На дороге», «Красная смерть», «Во дворце», «Перед царским столом». Первые четыре были написаны, и сделаны вчерне наброски к двум последним. Но вдруг Денис выкинул первую главу и написал ее заново. Из желания быть максимально объективным, а также из того соображения, что при случае легче будет защищаться ссылкой на высказывания самого Грозного, он многое из высказанного Грозным переложил на стихи.

Работая над поэмой, он испытывал большое творческое наслаждение, которое редко приходило к нему за последнее время. А раз так, значит, он пишет что-то хорошее, настоящее, и это радовало его.

III

Над Волгой широко раскинулся голубой шатер неба, с разбросанными там и тут ватными хлопьями облаков. Белоснежная парусная шлюпка «Гриша», названная Денисом в честь Гриши Банного, сильно накренясь и раскидывая сверкающие брызги, быстро неслась по бурной Волге.

Ольга лежала на палубной обноске возле мачты, спустив руку в воду. Светло-желтый купальный костюм ладно и туго обтягивал ее фигуру. За месяц в деревне она заметно поправилась, загорела и окрепла. Прикрыв глаза рукой, ладошкой наружу, – этот ее жест особенно любил Денис, – она смотрела на Бушуева, рассказывавшего о Манефе. Ветер трепал пушистые волосы Ольги, солнце бросало на них жаркие блики и палило плечи. Кругом с шумом катились волны, вода уютно булькала под днищем шлюпки, и далеко по реке видны были вспыхивающие гребни волн.

Бушуев сидел на корме, упираясь сильными ногами в копани борта и положив руку на руль. В другой руке он держал шкот от паруса, сильно натягивал его, и на его обнаженном до пояса теле упруго играли мускулы.

– Потом она умерла, я уехал в Москву и уже редко бывал в Отважном…

– Я читала где-то о вас… там писали, что вы Отважное любите больше, чем Москву.