Читаем Булгаковиада полностью

Володя Куварин был самоучкой. Он прошел всю войну, и Р. хорошо запомнилось, как в Польше, перед тем как идти в собор Матки Боски Ченстоховской, Володя показал дом вблизи собора, где был их госпиталь, где он лежал в Ченстохове, получив очередную дырку…

– Я здесь кантовался три месяца, – сказал он.

В Бога Володя так и не поверил, а к театру приник, как однолюб…

Начав макетчиком, Куварин стал первым завпостом города. Собрав лучшую в городе библиотеку старых книг о постановочной части, он, как никто, владел ремеслом осуществления замыслов. Несколько раз помогал Товстоногову воплотить его художнические проекты. Несколько раз делал декорации сам. «Кулибин», – сказал о нем Кочергин в добрую минуту.

А Эдик Кочергин – самородок, Божий дар с высшим образованием. И у него в голове был свой театр, который оказался востребованным тем же Гогой.

Они враждовали без устали и по любому поводу, потому что не могли не враждовать по самой своей противоположной природе, Володя и Эдик… Они привыкли к вражде и полюбили ее как часть своей судьбы…

– Володя, – сказал Кочергин, – нужно взять шандалы из «Мольера»…

– Это плохо, – сказал Куварин.

– Мне Гога велел придумать что-то для Копеляна, – сказал Эдик.

– Так придумай, – сказал Володя.

– Я придумал, – сказал Кочергин.

– Тогда делай, – сказал Куварин.

– Тогда не мешай, – сказал Кочергин.

Однажды Эдик не сдержался и в ответ на куваринские выпады стал крыть его матюками и крыл без остановки минут тридцать, не делая пауз и мобилизовав весь свой запас. Запас был хорош – беспризорное военное детство, воровские малины, скитанья, детприемники, побеги, детские дома…

Куварин оторопел. Потом стал бегать по макетной, не зная, что сказать. Наконец, остановился и торжествующе сказал Кочерге:

– Я тебя на партбюро вызову!

Эдик сказал: «Вызывай», – и построил еще одну матерную высотку.

Володя пришел к Товстоногову и стал жаловаться на Кочергу.

Гога сказал:

– А вы не знаете, что у него три тюрьмы, два лагеря и пять побегов?

Гога, конечно, наврал, но с тех пор Володя поутих. С тех пор они стали существовать параллельно, стараясь не слишком мешать друг другу.

Эдик Кочергин сказал Адилю Велимееву:

– Вешаем шандалы из «Мольера»… Задергиваем французским тюлем… Опускаем полотнище… На него крепим портрет…

Евсей Кутиков дал тихое «мерцанье»…

«Смерть актера» – так назывался спектакль, продолжение булгаковского «Мольера», на который собрался весь город…

Даже Романов надел черную повязочку, постоял на сцене…

До отказа набитый зал и толпа на Фонтанке…

Потом был первый вечер памяти… После роликов, и спичей, / И озвученных кассет / С соблюдением приличий / Мы поднимемся в буфет. / Дорогой Ефим Захарыч! / Честь и место. В добрый час. / Мы за вас подымем чары, / Может быть, и вы за нас?.. / Подходите ж!.. Разомкните / Молчаливую печать. / А не хочется – молчите, / С вами хорошо молчать. / Оглянитесь. Ухмыльнитесь / В знаменитые усы. / Дайте знак, смешливый витязь / Миновавшей полосы, / Дайте знак любого рода / Всей актерской голытьбе!.. / После вашего ухода / До сих пор не по себе. / Отупляет вкус успеха, / Точит память о былом… / Не заштопана прореха / В нашем небе холстяном!.. / Отворите ж двери тихо / И постойте у дверей. / Говорят, добро и лихо / Вам теперь еще видней. / Если так, на вашей тризне / С отрезвляющей черты / Присмотритесь к нашей жизни, / Полной страсти и тщеты. / Может, рядом с Копеляном / Мы ясней себя поймем / В этом зале, осиянном / Вашим сумрачным лицом…

Память о Монахове туманна. В начале 90-х годов было опубликовано несколько романтических писем Николая Федоровича, обращенных к Елизавете Викторовне Половниковой, в одном из них – о встрече с Р.А. Шапиро, которого Монахов называл Шапирузи: