Читаем Булгаков полностью

Вероятно, уже в рассказе Булгакова «Красная корона» (1922) С. послужил одним из прототипов генерала-вешателя. Очевидно, приводимые в книге «Требую суда общества и гласности» слащевские приказы повлияли и на образ Хлудова в «Беге» (1928). В этой книге, в отличие от мемуаров 1924 г., еще не требовалось ретушировать казни на фронте и в тылу, репрессии против большевиков и заподозренных в сочувствии им, так что строки приказов звучали грозно: «…Требую выдавать каждого преступника, пропагандирующего большевизм…» «Как защитить, так и покарать я сумею. Дисциплину ввести самую строгую… Ослушники, берегись!». По свидетельству Л. Е. Белозерской, лично со С. Булгаков знаком не был, однако книга «Крым в 1920 г.» была настольной при написании «Бега». Любопытно, что сама Л. Е. Белозерская еще в Петрограде встречалась с матерью С., Верой Александровной Слащевой, и запомнила «мадам Слащеву» как женщину властную и решительную. В предисловии к воспоминаниям С. известный писатель и политработник Дмитрий Фурманов (1891–1926) привел следующие слова генерала: «Много пролито крови… много тяжких ошибок совершено. Неизмеримо велика моя историческая вина перед рабоче-крестьянской Россией. Это знаю, очень знаю. Понимаю и вижу ясно. Но если в годину тяжких испытаний снова придется рабочему государству вынуть меч, — я клянусь, что пойду в первых рядах и кровью своей докажу, что мои новые мысли и взгляды и вера в победу рабочего класса — не игрушка, а твердое, глубокое убеждение». При этом сам Фурманов признавал: «Слащов-вешатель, Слащов-палач: этими черными штемпелями припечатала его имя история… Перед «подвигами» его, видимо, бледнеют зверства Кутепова, Шатилова, да и самого Врангеля — всех сподвижников Сла-щова по крымской борьбе». Сам С. стремится создать в мемуарах образ болезненно раздвоенного человека, пытающегося обрести утраченную веру и испытывающего муки совести за то, что служит делу, в правоте которого сомневается: «…В моем сознании иногда мелькали мысли о том, что не большинство ли русского народа на стороне большевиков, ведь невозможно, что они и теперь торжествуют благодаря лишь немцам, китайцам и т. п., и не предали ли мы родину союзникам… Это было ужасное время, когда я не мог сказать твердо и прямо своим подчиненным, за что я борюсь». Мучимый сомнениями, С. подает в отставку, получает отказ и вынужден «остаться и продолжать нравственно метаться, не имея права высказать своих сомнений и не зная, на чем остановиться». Но для него «уже не было сомнений, что безыдейная борьба продолжается под командой лиц, не заслуживающих никакого доверия, и, главное, под диктовку иностранцев, т. е. французов, которые теперь вместо немцев желают овладеть отечеством… Кто же мы тогда? На этот вопрос не хотелось отвечать даже самому себе».