Читаем Буймир (Буймир - 3) полностью

Текля первая опомнилась, спохватилась - дала себе волю, расчувствовалась, заговорила парня, а он, должно быть, голоден. "Немцы корову у нас увели, сейчас я тебе принесу повечерять". Кинулась в хату, принесла горшок теплого борща, - да вот беда, перепрел в печи. Марко присел на пенек, поставил горшок меж колен - и давай мотать ложкой, сделанной из обломков немецкого "мессера". Ел и думал, как похвастается в лесу, перед своими, вкусным семейным ужином, - можно малость и приукрасить, - и как станут завидовать ему...

Понятно, почему Текля не ведет его в дом - это небезопасно, и к тому же - колыбель в доме, видно, не хочет подруга расстраивать его.

Текля с восхищением смотрит на Марка, - неужели сбили немецкий самолет?

Марко может подарить ей эту ложку на память - как знать, может, и его пулей подбит, - упал на лес, густой черный дым столбом повалил, поднялся над лесом...

Текля с особенным чувством слушала рассказ Марка, перед нею раскрывался неведомый мир. Враг пытался запугать людей, подавить волю, посеять безнадежность, но тщетно. "Красная Армия обескровливает врага на фронте, а мы в тылу, - рассказывал Марко, - гремят пушки, несут грозную расплату..."

Хотя в этих словах слышались газетные обороты, которых набрался партизан, у Текли светлело на душе, ни одной подружке так не повезло: от народных мстителей получила весточку. Чуть не плача, смотрела, с какой жадностью Марко хлебал борщ, небось суток трое ничего не ел. Он отрицательно повел головой - порой случалось одними грибами без соли питаться, когда немцы гоняли нас по лесам и, окружив отряд, хотели уничтожить, да Мусий Завирюха вывел, спас от беды... А то бывает, что едим сало с салом, когда отобьем немецкий обоз или склад разнесем.

У Текли замирало сердце, - словно о самых обыденных вещах рассказывает, а трудно, должно быть, всем им досталось, хлебнули горя, не раз смерть стояла рядом.

- А иначе где бы мы взяли оружие? - нехотя говорит Марко, поправляя автомат и "толкушку" - так неуважительно партизаны называли немецкую гранату. - На дороге срезали мотоциклиста...

- Убил гитлеровца?!

Он пожал плечами: есть чему удивляться! - бывает, целыми днями воюешь, отряд Мусия Завирюхи все дни в боях.

Текля недоумевает: где Марко научился военному делу? Вертелась навязчивая мысль: не возле коров ли? Но вслух этого не сказала, чтобы не обидеть партизана, да он, видно, понял ее.

Несколько дней в Сумском обкоме учился военному искусству, еще перед эвакуацией, - как бросать гранаты, закладывать мины, а самый хороший учитель - ненависть.

Слушала его, - все это так, а в голове не укладывается, как мог до такой степени преобразиться человек? До войны буймирские хлопцы вечно поднимали на смех Марка за тихий нрав. А теперь он так спокойно, буднично рассказывает о партизанских походах! Да и не очень-то рассказывает, приходится тянуть за язык. Да, человек порой сам не знает, на что способен. Она и радовалась за Марка, и гордилась им. И в то же время боялась, как бы не утратил человек свою душевную мягкость. Такой ли уж в самом деле скромный, мягкосердечный Марко, как поначалу казалось? И спросила, чтобы разобраться в нахлынувших мыслях: когда кончится война, станет ли опять сидеть под коровой? Уж не испугалась ли часом, что может зазнаться храбрый партизан?

Марко прилег на мерзлую землю, устало потянулся, только сейчас ощутив разбитость во всем теле, и с лукавинкой ответил: "Там жизнь покажет..."

Пусть пораздумает над устоявшимся представлением о мужестве, которое порой может проявиться и в самом будничном труде.

Взял в свои широкие ладони ее холодные пальцы - как ты похудела! согревал...

Теплая волна прихлынула к сердцу... Села рядом, рассказала печальную повесть.

...В долгие осенние вечера чадит каганец, дымится печеная тыква на столе. И люди, как тыква, желтыми стали. Сядем вдвоем с матерью ужинать ложки из рук валятся, слезы набегают на глаза. Тихо, как в могиле. Днем боишься ночи, ночью - дня. Дом не твой, и сам ты - не ты. Чуть смеркнется, никто к колодцу не выйдет, как бы гитлеровец не уволок. Всю ночь не спишь - думу думаешь. Мать старается виду не подать, что тревожится за отца...

Марко перебивает ее, - все живы-здоровы, и, верно, чтобы успокоить, добавляет: настроение бодрое. Вот этого Текле не понять: какая уж тут бодрость!

...И во сне-то, кажется, об одном мечтаешь, - не летит ли где наш самолет, хоть бы подал весточку. Мать все о ферме тревожится, вспоминает своих любимиц - первотелок Нагидку, Ромашку, мол, поди не кормлены, не поены, без отдыха гонят скот, успеют ли уйти? Дойдут ли рекордистки Казачка, Нива, Самарянка?.. А какой уход в дороге, разве доглядишь, выдоишь как надо? Как бы не заморили удойное стадо.

Добрую весть Марко принес, вот мать порадуется, как узнает, что не пропали наши труды, фермы в надежных руках, осели за Волгой, под присмотром пастуха Саввы... Он не раз выручал ферму из беды.

Марко скрыл, чтобы не расстраивать мать, что скот гнали под бомбами, что несколько удойных коров погибло, в том числе и Ромашка...