Читаем Будут жить! полностью

Перекидывая через плечо санитарную сумку, я спросила, куда ранен комбат и насколько серьезно. Связней ответил, что осколком мины или снаряда Юркову раздробило кисть левой руки.

Бежали через поле с глубоким снегом, где там и тут лежали тела убитых, взметывались фонтаны разрывов, проплывали огоньки трассирующих пуль. Добрались до нового НП через полчаса.

Юрков стоял в траншее около отбитого блиндажа, держал в правой руке телефонную трубку, кричал в нее, требуя поднять роту и атаковать. Левая рука комбата была перевязана и висела на ситцевой, цвета хаки косынке, перекинутой через шею. Пропитанный бурой кровью бинт уже подсыхал. Рядом стоял Макагон, рассматривая в бинокль левый фланг.

Юрков кивнул, сделал глазами знак обождать.

- Немедленно дайте осмотреть рану! - потребовала я.

- А, доктор... - опустил бинокль Макагон. - Очень хорошо.

И к комбату:

- Кончай, Борис. Такими вещами не шутят! Пусть доктор сделает все, что нужно.

Юрков нехотя спустился со мной и связным в блиндаж. Тут горела лампа-пятилинейка, на нарах валялись вороха соломы, в углу виднелись пустые консервные байки с яркими наклейками, опорожненные фашистами бутылки из-под шнапса.

Я сняла уже подсохший бурый бинт. Кисть капитана была раздроблена, из кровоточащей раны торчали осколочки кости. Быстро осмотрев и обработав рану, сделала фиксирующую повязку:

- Немедленно в медсанбат. Передайте командование кому-нибудь из офицеров и пойдемте.

Юрков поднялся, сурово взглянул на связного:

- Чего ждешь? Застегни мой полушубок! Я настаивала на отправке в медсанбат. Юрков сквозь зубы сказал:

- Здесь я распоряжаюсь, а не вы. Отправляйтесь на медпункт. Закрепимся, тогда погляжу, как быть... - И вышел из блиндажа.

Мне ничего не оставалось, как выбраться следом. Сделала еще одну попытку уговорить командира батальона позаботиться о своем здоровье, попыталась прибегнуть к помощи Макагона, но безрезультатно. Пришлось возвратиться на медпункт.

- Пустяковое ранение? - спросила Дуся.

- Наоборот, серьезное. Может руки лишиться. Но кричит и не слушает.

- Успокойтесь! Не маленький.

- Да, не маленький, но не понимает, чем рискует. А я ничего не смогла.

- Погодите, явится.

Капитан Юрков на медпункт не явился. Часа через три я снова пошла на наблюдательный пункт. Атаки гитлеровцев к тому времени мы отбили, батальон закрепился на новом рубеже, Юрков выглядел спокойным, только глаза подозрительно блестели. Коснулась лба капитана. Так и есть, температура...

Объяснила комбату и замполиту, чем грозит дальнейшее промедление с лечением.

- Хорошо, убедили, пойду с вами, - согласился Юрков.

Они с Макагоном обнялись.

- Ну, держитесь тут, - сказал комбат.

- Удержимся, - ответил Макагон. - Ты не очень залеживайся. Надо Паулюса вместе добить!

Из-за боли капитан шагал на медпункт медленно, казалось, не торопился покидать батальон. Уложили его в землянке для тяжелораненых, напоили чаем. Температура у комбата повысилась, губы пересыхали, глаза блестели. Но он держался и, отправляясь на попутном грузовике в медсанбат, пошутил: мол, вот рады, что избавились от строгого начальства, а начальство все равно скоро возвратится.

В батальон капитан Юрков не возвратился. Поехать из медсанбата в тыловой госпиталь он, правда, отказался - лечился, как тогда говорили, "дома". А через полторы недели, получив новое назначение - начальником оперативного отделения штаба дивизии, вообще выписался и долечивался уже на КП дивизии, у Клавы Шевченко.

Но пожелание Макагона сбылось: окруженных гитлеровцев они добили вместе.

Глава четырнадцатая.

Прорыв

В декабре войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов сорвали попытку противника деблокировать окруженную армию Паулюса, и внешний фронт в районе Дона отодвинулся на 250-300 километров к западу от Волги. Мы сразу ощутили это по исчезновению бомбардировочной авиации противника.

Днем 30 декабря из штаба дивизии на должность командира Отдельного учебного стрелкового батальона прислали капитана Юркина - высокого, плотного, неторопливого в разговоре и движениях офицера. А поздним вечером поступил приказ на марш: дивизию передвигали в район балки Караватки и высот 105,3, 111,6.

Утро застало батальон в заснеженной степи. С низкого неба валил густой снег, ноги вязли в снежной целине по колено, наотмашь хлестал ветер. Показались движущиеся в том же направлении, что и мы, колонны других соединений, танковых подразделений, артиллерийских полков.

Вспомнилась иная пора: адская жара, пыль в полнеба, давящий гул фашистской авиации, вой пикирующих "юнкерсов" и "мессеров", грохот чужой артиллерии и чужих минометов за спинами угрюмых, нередко бредущих в окровавленных повязках бойцов и командиров. Давно ли это было? Совсем недавно. А осталось, кажется, в какой-то другой жизни. И осталось - мы твердо верили - навсегда!

Лица идущих рядом офицеров и солдат светлели, слышались шутки. Воистину ни с чем не сравнимо ощущение личной причастности к начинающимся великим свершениям: сильней, мужественней, жизнерадостней становится человек!