Читаем Будни прокурора полностью

— Весело! Да ты же над своим несчастьем смеяться заставляешь! Артистический талант у тебя есть, это сразу видно, да не к месту он там, в суде…

— Уж и талант! — Леонидов несколько смущенно отвел глаза. И Лавров понял, что случайно задел нужную струнку.

— Ты ведь и поешь, наверное?

— Пою… Когда очень тяжко или когда очень весело, или когда пьян, — попытался Леонидов пошутить, но шутка не получилась — голос был грустный, глухой.

Лавров снова заговорил, снова стал расспрашивать Леонидова о родителях, о школьных годах, о товарищах… Теперь, в неофициальной обстановке, Леонидов разговорился. А когда пришло время прервать разговор, он вдруг сказал, глядя на Лаврова задумчивыми, невеселыми глазами:

— Нравитесь вы мне, гражданин прокурор.

— Да и ты ведь мне нравишься, Борис, — едва не рассмеялся Лавров. — Да, да, — подтвердил он, отвечая на недоуменный взгляд Леонидова. — Вся эта грязь и мерзость, в которой ты живешь, еще не разъела тебе душу. Вполне мог бы вернуться к настоящей жизни. Ну, да дело твое. Ты ведь морали не любишь.

Леонидов печально улыбнулся.

— Спасибо, гражданин прокурор, за такие слова. Может это вы просто так агитировать хорошо можете, но словно бы от души все у вас получается.

— От души, Борис, — искренне подтвердил Лавров. — Ты подумай обо всем, серьезно подумай. Рано или поздно, но тебе же станет противно так жить. Тогда зачем тянуть? Для того, чтобы потом осталось лишь жалеть о прошлом? Нет, сейчас еще ты можешь успеть все начать сначала и все нагнать. А уж потом, спустя годы, — совсем иное дело будет. Так-то вот…

И уже у дверей неожиданно для самого себя Юрий Никифорович протянул окончательно растерявшемуся Леонидову руку.

Долго еще воспоминания мешали Лаврову заснуть…

Утром у Юрия Никифоровича болела голова. Пирамидон не помогал. Не помог и черный кофе, который он выпил в закусочной по дороге в прокуратуру.

Сегодня Давыдов обещал «прихватить» Лаврова с собою на прием нового жилого дома и просил после двенадцати ждать его телефонного звонка.

Время было раннее, и Юрий Никифорович рассчитывал до двенадцати успеть принять посетителей с жалобами и поинтересоваться планами расследования по уголовным делам, поступившим в последние дни.

В прокуратуре уже ждали посетители.

Внимание Лаврова привлекла скромно стоявшая в углу коридора пара: мужчина лет тридцати и совсем молоденькая женщина с ребенком на руках. Открытое и простое лицо мужчины было обветрено и, несмотря на раннюю весну, покрыто темным загаром: очевидно, он работал на открытом воздухе.

Женщина была светловолосая, маленькая, тоненькая, как девушка, и только глаза ее с тревогой и нежностью глядевшие на ребенка, говорили о том, что она — мать.

«Какая-нибудь семейная драма», — почувствовал Лавров, проходя в кабинет.

— Разрешите, товарищ прокурор? — вслед за ним заглянул в дверь смуглолицый парень.

— Да, пожалуйста. Садитесь. — Лавров внимательно посмотрел на вошедшего и вдруг ему показалось, что он уже видел где-то это лицо.

Когда посетитель назвал свою фамилию, Лавров припомнил: недавно в газете был напечатан портрет лучшего каменщика городской строительной организации. Кажется, это он…

— Я вас немного знаю, по портрету, — улыбнувшись, сказал Лавров, — только вот фамилии не запомнил.

— Лазарев. Такое дело у нас, товарищ прокурор… Семейное… Живем три года, сын есть, а вроде как все это незаконно… Главное, сын… На лбу Лазарева выступил пот, загорелое лицо покраснело, видно было, что он волнуется и ему трудно говорить.

— Можно, я жену позову? — неожиданно спросил он. — Мы вдвоем пришли. Может, я что забуду или не так скажу, так она добавит. Серьезный разговор у нас.

— Пожалуйста…

Лазарев быстро подошел к двери и, открыв ее, сказал:

— Галя, зайди.

Когда оба они сели, Лазарев, все так же волнуясь, рассказал историю своих семейных отношений.

Еще в конце отечественной войны он «заочно», по письмам, познакомился с девушкой Надей. Она, судя по фотографиям, была хороша собой, умела писать ласковые и красивые письма. Этого оказалось достаточно, чтобы сержант Лазарев счел себя бесповоротно влюбленным. А десятидневный отпуск, во время которого Лазарев успел съездить к своей любимой, окончательно укрепил его чувство.

Вскоре закончилась война, Лазарев демобилизовался и поехал к Наде, а через десять дней они уже сыграли свадьбу. Именно «сыграли», потому что к тому времени невеста была уже больше двух месяцев беременна… Обман открылся только через два года, когда Николай случайно обнаружил у своей жены письма настоящего отца ребенка. До сих пор он знал, что девочка родилась на седьмом месяце, — это внушила ему жена. Но письма раскрыли Николаю глаза на ее поведение.

Николай не стал даже объясняться. В тот же вечер он ушел из дома, оставив на столе прочитанные письма и нежно расцеловав девочку, которую очень любил.