Те, что задумали было поужинать, немедленно вскочили на ноги. Стоявшие на противоположном тротуаре поднялись на цыпочки. Несколько грузчиков, служивших у консула, сняли шапки. Толпа насторожилась, затопталась на месте, заговорила приглушенными голосами:

— Да это ж консул Будденброк! Консул Будденброк хочет речь держать! Заткнись, Кришан, этому если вожжа попадет под хвост, так уж держись! А вот маклер Гош! Глянь-ка, глянь! Обезьяна, да и только! У него, верно, в голове не все дома, а?

— Корл Смолт! — снова начал консул, глядя в упор своими маленькими, глубоко сидящими глазами на одного из складских рабочих, кривоногого парня лет двадцати двух, который стоял возле самого крыльца с шапкой в руке и жевал булку. — Ну, говори хоть ты, Корл Смолт! Пора уж! Вы тут околачиваетесь с самого обеда…

— Верно, господин консул! — с набитым ртом пробурчал Корл Смолт. — Это уж что и говорить, дело такое… Знать, до точки дошло… Мы революцию делаем…

— Что за ерунду ты мелешь, Смолт!

— Эх, господин консул, это вы так говорите, а коли до точки дошло… недовольны мы, как оно есть. Нам подавай другой порядок… Как оно есть — никуда не годится…

— Послушай, Смолт, да и вы, ребята! Кто поумнее, отправляйтесь-ка по домам, не суйтесь в революцию и не нарушайте порядка.

— Священного порядка! — свистящим шепотом перебил консула маклер Гош.

— Еще раз повторяю, не нарушайте порядка! — внушительно произнес консул. — Смотрите, даже фонари не зажжены… Уж больно вы далеко зашли с вашей революцией…

Но Корл Смолт уже дожевал булку и теперь, стоя впереди толпы на широко расставленных ногах, решил привести свои доводы.

— Эх, господин консул, вам легко говорить! Да нам-то вот охота, чтоб был всеобщий принцип… избирательных прав…

— Бог ты мой, что за дурень! — воскликнул консул. — Нет, ты подумай, какую ты несешь околесицу…

— Эх, господин консул. — Корл Смолт несколько оробел. — Так-то оно так, а только нам революция нужна, это уж как пить дать. Сейчас везде революция, в Берлине, в Париже.

— Ну, так чего вы хотите, Смолт? Говори же наконец!

— Эх, господин консул, я же сказал: республику хотим, так и говорю…

— Ну и дурак же ты! Да ведь у нас и без того республика.

— Эх, господин консул, так нам, значит, другую надо.

В толпе кто-то, лучше разбиравшийся в политике, начал раскатисто и весело смеяться. И хотя большинство не расслышало слов Корла Смолта, но веселость стала быстро распространяться, пока не охватила всю толпу республиканцев. У окон зала появились любопытные с пивными кружками в руках. И только Зигизмунд Гош был разочарован, более того — обижен таким оборотом событий.

— Ну, ребята, — сказал под конец консул Будденброк, — теперь, по-моему, вам самое лучшее разойтись по домам.

На что Корл Смолт, несколько растерянный от произведенного им впечатления, ответил:

— Да-а, господин консул, этак тоже ладно! Я и сам рад. Дело-то как-нибудь утрясется, а вы уж за обиду не считайте… Счастливо оставаться, господин консул!

Толпа в наилучшем настроении начала расходиться.

— Эй, Смолт, погоди-ка минуточку! — крикнул консул. — Не попадался тебе на глаза крегеровский экипаж? Ну, знаешь, карета от Городских ворот?

— Как же, господин консул! Попадалась! Она вниз поехала, к вам на двор. Там и дожидается…

— Хорошо, сбегай-ка поживее, Смолт, и вели Иохену подавать. Господину Крегеру пора ехать домой.

— Слушаюсь, господин консул!.. — И Корл Смолт, нахлобучив фуражку так, что кожаный козырек почти закрыл ему глаза, неровной торопливой походкой пустился вниз по улице.

Глава четвертая

Когда консул и Зигизмунд Гош воротились в зал, там все выглядело значительно веселее, чем четверть часа назад. На столе председателя горели две большие парафиновые лампы, отбрасывая желтоватый свет на бюргеров, которые — кто сидя, кто стоя — наливали пиво в блестящие кружки, чокались и переговаривались громко и благодушно. Г-жа Зуэркрингель, вдова, за это время наведалась к ним, выказала самое сердечное сочувствие к участи своих отрезанных от мира гостей и со свойственным ей красноречием убедила их в необходимости подкрепиться: кто знает, сколько еще времени продлится осада. Так извлекла она пользу из смутных времен и сбыла значительную часть имевшегося у нее запаса светлого и довольно хмельного пива. Когда оба парламентера входили в зал, добродушно улыбающийся слуга с засученными рукавами вновь притащил изрядное количество бутылок. И хотя наступил вечер и было уже слишком поздно для того, чтобы пересматривать конституцию, никто не хотел прерывать собрания и отправляться домой. Питье кофе на сей раз было решительно отставлено.

Пожав немало рук в ответ на сыпавшиеся на него поздравления, консул поспешил подойти к тестю. Лебрехт Крегер был, наверно, единственный, чье настроение не изменилось к лучшему. Высокий, надменный, молчаливый, он сидел на прежнем месте и на сообщение консула, что экипаж сию минуту будет подан, ответил иронически, голосом, дрожавшим не столько от старости, сколько от горечи и обиды: «Так, значит, чернь соизволила разрешить мне возвратиться домой?»