— О Боже мой, чему-чему только не научает нас жизнь, отец! — говорила она, задумчиво устремив взор к потолку. — Конечно, я узнала жизнь… Но у меня становится как-то уныло на душе именно оттого, что я вечно сижу дома. Словно я дурочка какая-то! Надеюсь, ты не думаешь, папа, будто я хочу сказать, что мне у вас плохо? О, тогда бы меня следовало попросту вздуть за черную неблагодарность! Но знаешь, чему-чему только…

Сильнее всего Тони досадовала на тот религиозный дух, который все больше заполонял обширный дом ее отца, — ибо с годами и со все обостряющимся болезненным состоянием консула возрастало и его благочестие, а теперь еще и стареющая консульша начала находить утешение в религии.

Застольные молитвы всегда были в обычае у Будденброков. Но в последнее время стало законом, чтобы семья и прислуга дважды в день — утром и вечером — собирались в маленькой столовой послушать главу из Священного Писания, которую читал хозяин дома. Кроме того, год от года на Менгштрассе учащались посещения пасторов и миссионеров, ибо этот почтенный патрицианский дом, — где, кстати сказать, так отлично кормили, — в мире лютеранского и реформатского духовенства, а также среди немецких и зарубежных миссионеров давно уже пользовался славой гостеприимнейшего приюта, и в него со всех концов стекались одетые в черное длинноволосые мужчины, чтобы прожить здесь несколько дней, — в уверенности, что их ждут в этом доме душеспасительные беседы, питательный стол и щедрая лепта на нужды церкви. Местные проповедники, давно ставшие друзьями консула, тоже нередко сюда наведывались.

Том был слишком сдержан и благовоспитан, чтобы позволить себе хоть легкую усмешку, но Тони просто-напросто потешалась над этими посетителями, более того — она словно поставила себе задачей при всяком удобном случае высмеивать духовных особ.

Случалось, что консульша страдала мигренью, и мадам Грюнлих брала на себя заботу о хозяйстве. Однажды, когда в доме гостил приезжий проповедник, аппетит которого возбуждал всеобщее удивление, она коварно заказала на обед шпековый суп, традиционное кушанье их города, — навар из свиного сала и кислой капусты, куда намешивался, можно сказать, целый обед: ветчина, картофель, маринованные сливы, земляные груши, цветная капуста, бобы, репа и прочая снедь, вдобавок еще сдобренная фруктовым соком; ни один человек на свете не мог есть этот суп, не будучи приучен к нему с детства.

— Ну как? Нравится вам, господин пастор? — приставала Тони. — Нет? О Боже, кто бы мог предположить! — Тут она состроила озорную гримаску и кончиком языка легонько облизала верхнюю губу: это всегда служило признаком, что она задумала какую-нибудь шалость или уже взялась за ее осуществление.

Толстяк смиренно положил ложку и простодушно объяснил:

— Я вознагражу себя следующим блюдом.

— Да, у нас будет еще небольшой десерт, — поторопилась заметить консульша. Ибо «следующее блюдо» после этого супа было просто немыслимо, и, несмотря на поданную затем шарлотку с яблоками, обманутый в своих ожиданиях пастор встал из-за стола полуголодным.

Тони втихомолку хихикала, а Том, подавляя приступ смеха, высоко вздернул бровь.

Как-то раз, когда Тони, стоя около кухни, вела хозяйственный разговор с кухаркой Стиной, пастор Матиас из Канштата, уже несколько дней гостивший у Будденброков, откуда-то вернулся и позвонил у входной двери. Стина, так и не отучившаяся от деревенской походки «уточкой», пошла открывать, а пастор, желая показать ей свою благосклонность и заодно добродушно попытать ее насчет веры, спросил:

— Чтишь ты Отца, Сына и…

— Что ж, у нас старый барин тихий, а молодой — так уж лучше и не сыщешь, — стыдливо зардевшись, ответила Стина.

Мадам Грюнлих не преминула во всеуслышание рассказать об этом за столом, так что даже консульша разразилась своим отрывистым крегеровским смехом.

Консул сердито уставился в тарелку с супом.

— Недоразумение, — сконфуженно пробормотал пастор Матиас.

Глава одиннадцатая

То, о чем рассказывается ниже, произошло в конце лета 1855 года в воскресенье под вечер. Будденброки сидели в ландшафтной и дожидались консула, замешкавшегося внизу с одеванием. У них был уговор с семейством Кистенмакеров совершить совместную прогулку в увеселительный сад близ Городских ворот. За исключением Клары и Клотильды, которые по воскресным вечерам ходили к подруге вязать чулки для негритят, все остальные намеревались выпить кофе в саду и затем, если позволит погода, еще, пожалуй, и покататься на лодке.