Читаем Будь Жегорт полностью

Валова начала краснеть, и я вспомнила про тот куст в рвоте.

– Тогда пойду одна. Если хочешь, подожди меня здесь.

Я только чуть-чуть понюхала воздух в костеле и еще помолилась: «Боже, я раздавила твоих муравьев, а ты мне за это разбил колено, пожалуйста, больше не сердись».

На ступенях костела прыгали три мальчика-цыгана и одна девочка и играли в индейцев. Самый большой держал ножницы и надрезал всем снизу майки, чтобы была такая же бахрома, как у индейцев. Валова ушла.

– Я Рибанна! – кричала девочка и придерживала за ушами две длинные косы. Но не свои, а такие белокурые, с красными божьими коровками на кончиках. Я ушла довольно быстро, хотя нога болела сильно.

Я все время думала о том, что́ Валова сделала Богу такого ужасного. У театра я немного замешкалась, потому что вдруг поняла, что когда Каченка увидит меня, то либо испугается, либо отругает, либо и то и другое. Доктор обмотал мне колено, конечно, но вообще-то я вся в крови. Я решила посидеть на скамейке перед входом и немного, как говорит закопская бабушка, оправиться.

На скамейке уже кто-то сидел. Это была Беренчичева, я не знала ее имени, потому что она новенькая в театре. Я села рядом и поздоровалась, но она что-то записывала в маленькую книжечку и не обратила на меня внимания. Я тоже хотела ее не замечать, но нужно было вытереть пятна платком, которого у меня не было, и тогда я сказала:

– Пани Беренчичева, не могли бы вы одолжить мне платок? Я не буду в него сморкаться, он мне нужен для крови.

Беренчичева перестала писать и взглянула на меня.

– А то меня отругают, – сказала я.

– Ты меня знаешь? – спросила она.

– Нет, но знаю, что вы пани Беренчичева, наша новая актриса. Я ведь тоже из театра и меня зовут Хелена Соучкова, как Каченку, но фамилия папы Брдёх.

– Понятно, – сказала Беренчичева, – они, кажется, ничего.

– Ну да, я тоже так думаю, – сказала я.

– Слушай, я не замужем, так что никакая я не «пани». Можешь называть меня Йоланой и говорить мне «ты».

Она говорила со мной, но опять уже что-то писала.

– Йолана, а что ты пишешь?

– Завещание, – сказала Беренчичева, спрятала записную книжку и закурила.

– Что это?

– Это такая бумага, где написано, кто что получит, когда ты умрешь. Например, кому достанутся твои игрушки и остальное.

– Ну, наверное, Пепичеку или Соне Кучеровой – это моя двоюродная сестра, но я ее не очень люблю, потому что она глупая.

– Вот видишь, именно поэтому я и пишу. Чтобы после меня что-то не досталось тому, кого я не люблю.

– А ты умрешь?

– Ты тоже, все умрут. Только никто не знает ни день, ни час.

Я хотела сказать, что я же еще маленькая, но подумала, что иногда-то мне кажется, что я довольно большая. Так что я промолчала. Но она все равно поняла:

– Не обязательно быть старым. Тебя, например, может сбить машина или может кто-нибудь убить. Так бывает.

– Ну да, или, например, из-за сердца, – я вспомнила про Олинку Глубинову.

– Плюнь на сердце, – сказала Беренчичева, – послушай моего совета.

Беренчичева была маленькая, вся в веснушках, даже руки, и с красными волосами.

– У вас неприятности? – спросила я и сразу испугалась, что она рассердится.

– Неприятности? – рассмеялась Беренчичева. – Если бы неприятности! Обломы, одни ужасные обломы, один за другим. С самого детства. – Беренчичева встала. – Ну пока, меня ждет один старый прощелыга.

– Про что? – спросила я.

– Про все, – сказала Беренчичева и ушла.

Перед Каченкиной гримеркой стояла, прислонившись к стене, Ивета Паныркова, это тоже одна почти новая актриса, которая теперь дружит с Андреей Кроуповой. Я поздоровалась, а она испугалась. Я хотела открыть дверь, но не смогла. Я как следует подергала ручку. Мне открыла Андреа Кроупова – похоже, она стояла прямо за дверью.

– Привет, – сказала я.

– Хорошо, как хочешь, – сказала Андреа Каченке, – как хочешь. Я тебя предупредила.

– Мне тридцать шесть, – кричала Каченка. – И ни в какие союзы молодежи я вступать не собираюсь! И если тебе позарез надо услышать, что я об этом думаю, то я думаю, что все это настоящая мерзость! Достаточно?

– Достаточно. Привет, Хеленка.

Андреа ушла.

Все закончилось хорошо, потому что Каченка совсем не заметила, как я выгляжу.

Пепа с Каченкой разрешили мне ходить в искорки! Сперва они закрылись на кухне и кричали друг другу что-то о том, что имеет смысл, а что нет, потом впустили меня, сами ушли и хлопали дверями по квартире. Наконец они вернулись и сказали, что если я хочу, то могу туда ходить. Каченка, мне показалось, была заплаканная и разговаривала немного грубо.

В последнее время она часто плачет и ругается. Но я думаю, что искорки никакие не сраные и что будет здорово. Наш отряд называется «Веселые лемминги», а вожатую зовут Андела и она уже учится в гимназии.