В коридоре на время все стихло, но вскоре шум возобновился, в короткие мгновения тишины ты понял: если проиграешь и должен будешь на утренней поверке занять его место в строю, рассчитывать на то, что обман раскроют, не придется. Без сомнения, дело пойдет быстро, как только наберут нужное количество людей, всем, кроме майора, будет, конечно, наплевать, кто отправится на паром — он или ты вместо него, и когда он взял третью, последнюю пачку денег и переложил ближе к тебе, ты подумал: нет, наверное, до этого все же не дойдет! Ты следил за его пальцами, безумно не хотелось что-то делать, принимать решения, вот если бы просто сидеть сиднем, пока не кончится этот день, и хотелось не думать о том, что часто, очень часто случались подмены, которые оставались незамеченными, а значит, не стоило надеяться, что вас подвергнут тщательной проверке, что перед отправкой личность каждого будет установлена, прежде чем вы покинете лагерь, тем более что во время вашей транспортировки на Остров пропал один из почтовых мешков с документами и теперь в бумагах была страшная неразбериха.

— Хватит время тянуть, не поможет!

Ты услышал голос Бледного, но обращался он вроде не к тебе:

— Бери карту! Сумей довести дело до конца, как подобает мужчине!

И Меченый — он отошел к окну и смотрел на улицу — даже не обернувшись к тебе, с издевкой:

— Наш сосунок уже наложил в штаны!

И внезапно пропали все сомнения — ты понял, они подсадные, заманивают тебя, и сказал:

— Вы тоже берите карты и заткнитесь!

И ты удивился — как же не догадался раньше? Ведь только в первый день в той лондонской школе они говорили, что хотят уехать подальше, но потом уже ни словом не упоминали, что мечтают отсидеться где-нибудь на краю света, пока война не кончится, хотя в тот первый день оба трещали об этом не закрывая рта.

Оба промолчали, Новенький тоже ничего не сказал, и тут раздался стук в дверь, ты увидел, что дверная ручка опустилась. Промелькнула мысль — может, надо откликнуться или открыть дверь отмычкой, которую вам отдал Пивовар в обмен на десяток сигарет, может, впустить, кто бы там ни пришел? — ведь тогда разом кончится весь цирк; но было поздно — ты услышал, что эти трое дружно перевели дух. И теперь не осталось ни малейших сомнений — ты проиграешь, они сговорились заранее и только ждали момента, когда путь к отступлению уже будет отрезан. За окном вдруг снова раздался пронзительный крик чаек, и ты почувствовал страшную усталость и дал себе клятву — ты не поедешь, пусть делают что угодно, пусть говорят, что ты нарушил слово чести, угрожают или набросятся втроем на одного, но скорей ты убьешь кого-то из них, но никогда больше, ни разу в жизни не позволишь себя запугать.

Глава шестая

Клара

Отель «Империал», в котором по приезде в Дуглас я сняла номер на первые два дня, находился на Главной набережной, как раз по центру бухты; в дневнике Хиршфельдера нет прямых, но хватает косвенных подтверждений того, что здание этого отеля было одним из домов, отведенных под размещение интернированных. Судя по дневнику, лагерь занимал как раз те кварталы, где и раньше находились гостиницы или пансионы, которые напропалую старались перещеголять друг друга пышными названиями, а примыкавший к этим домам Касл Мона, здание вроде замка, тщетно силившееся выглядеть каким-то особенным, Хиршфельдер упоминает несколько раз, несомненно, это оно названо в дневнике строением, похожим на средневековую крепость; а на другом краю квартала я и впрямь увидела постройку, облицованную белой плиткой, правда, теперь там был не кинотеатр, а центр досуга — кажется, так это называется, — с игровыми автоматами на первом этаже — как же без них! — и фитнес-клубом на втором. Бальный зал, архитектурный монстр, как его окрестил Хиршфельдер, обнаружить не удалось, но, видимо, от него пошло название «Палас», которое ныне носила длиннющая бетонная коробка, аскетическая постройка шестидесятых или семидесятых годов, сверкавшая огнями в ночной темноте, что бы там ни находилось, скорей всего — очередная гостиница и казино.