Читаем Брик-лейн полностью

Назнин записала суммы на чистом листе. Последний платеж сто фунтов, предыдущий восемьдесят пять, шесть раз по семьдесят пять и четыре — пять раз по пятьдесят. Сколько Шану занял денег? Сколько они еще будут выплачивать? Если в неделю платить по сто фунтов, то Назнин ничего не сможет отложить, даже если станет работать по ночам.

Пришла Биби и заглянула к ней в записи:

— Мама, что ты делаешь?

Назнин постаралась не хмуриться и ответить беззаботным голосом. Треплет нервы нервотрепка.

— Ничего, в магазин собираюсь. Покажи-ка мне свое горло.

Она слегка нажала на горло Биби с каждой стороны, проверяя на припухлости и одновременно поглаживая.

— Мне уже целую неделю лучше.

— Да, тебе точно лучше.

Биби из-за ангины не ходит в школу. Назнин отвела ее к доктору Азаду. Кресло у него с последнего посещения стало больше. Наверное, он сейчас ногами начнет болтать, подумала она, но доктор Азад был, по обыкновению, корректен.

— Скажи «ааа», — велел он Биби.

Поставил диагноз, на компьютере выписал рецепт. Биби рассматривала снежные игрушки-бури. Они выстроились в ряд с краю стола, переливаясь всеми цветами радуги. Выстроились по цвету, начиная от прозрачного до маленького черного купола над замерзшим зимним садом. Доктор Азад взял одну и протянул Биби. Биби расправила ладонь и заглянула в маленькую салатную башенку внутри.

— Нет, нет, надо встряхнуть.

Доктор Азад рассказал, что купил ее в Париже. Они смотрели, как кружится снег внутри и как постепенно мирно оседает на дно.

— Вот так. — Доктор поставил игрушку на место. — Так же и в жизни. Запомни, что так и в жизни.

— Почему? — спросила Биби, удивленная его словами. С трудом сглотнула.

Доктор Азад взял еще одну бурю и встряхнул.

— Если ты сильная, то выстоишь бурю. Видишь? Начинается буря, ничего не видно. Но все, что прочно на земле, стоит и ждет, когда она стихнет. Видишь?

Биби кивнула так медленно, словно боялась трясти головой.

— А ты знаешь, что надо сделать, чтобы стоять прочно?

И так же медленно Биби отрицательно покачала головой.

— Тогда не могла бы ты мне подсказать, как это делается?

Они вышли от доктора, и в приемной Назнин увидела Тарика. Он прислонился к доске для объявлений и засунул руки в карманы, хотя вокруг было много свободных стульев. Веки его отяжелели, волосы приплюснулись от грязи. Он весь как-то обмяк, словно из него вынули все кости. Назнин остановилась было с ним поговорить. Он уронил голову на грудь, и Назнин решила уйти, потому что не сможет смотреть ему в глаза.

Каждое утро одно и то же. Назнин открывает глаза рядом с большим черным шкафом, и каждый раз первое ощущение — легкость во всем теле. И первая мысль — что этот день наконец настал. С трудом вспоминает, какой день, в чем его важность, и понимает, что этот похож на остальные. Сегодня утром, еще не поднявшись с постели, она провела рукой по гладкой лакированной двери шкафа. Ни царапинки. Пятнадцать лет его ненавидит, а ему хоть бы что.

Шану заерзал и положил ей руку на живот. Она посмотрела на эту хлипкую конечность, на два красных прыща около локтя. Подложила свою руку под его, и во сне он сжал ее.

И снова ощущение. Что сегодня именно тот самый день. Глаза закрыты, в животе разливается приятное тепло.

Шану захрапел. Два длинных тяжелых храпа, как у глохнущего мотора.

Назнин освободила руку, перевернулась на бок, подтянула колени и просунула между ними кулак. Нет, сегодня не тот самый день, вернулось напряжение в груди, которое не оставляет вот уже много недель. Она набрала побольше воздуха и приготовилась громко выкрикнуть — что-то очень важное, на уровне вопроса жизни и смерти, — но и комок воздуха, и крик застряли в груди. Им никогда не выйти наружу. И это ощущение вечно.

Все это из-за войны листовок.

Все это из-за миссис Ислам.

Все это потому, что до сих пор не рассказала Разии.

Все это из-за Хасины.

Все это из-за того, что сбережения не увеличиваются.

Все это из-за девочек, которые не хотят ехать домой.

Села и посмотрела на часы.

— Все это из-за меня, — сказал Карим.

— Что?

Он приложил палец к губам. Его волосы, хохолок колышутся игриво, хотя сквозняка в комнате нет.

— Это все из-за меня, — прошептал он.

Закрыла глаза, но он не уходит. Пальцами ласкает ее лицо. Чтобы вытеснить его из сознания, пришлось встать с постели и начать новый день.

В войне листовками участники сменили тактику, теперь листовки разбрасывали по ночам. Наутро в квартале все тихо. И когда Шану уже почистил зубы, вышел из ванной и обнаружил под дверью листовку от «Бенгальских тигров», во всех трехстах тринадцати квартирах раздался его гневный голос.

— Какой остолоп, — взревел он, — какой остолоп это написал?

Он помахал листовкой в воздухе и пронзил взглядом каждый угол в квартире.

Биби глянула назад, почти не повернув головы. Шахана ела кукурузные хлопья. Она перебирала кнопочками на панели радио.

— Выключи его, — завопил Шану.

От полученного шока заплясал подбородок с ямочкой.

Он начал читать листовку:

— «Не забудьте отблагодарить Аллаха за наших братьев, которые стали шахидами и умерли, защищая своих братьев».

Шану трясло от негодования: