Читаем Бремя наследия полностью

— Сопротивляешься? Серьёзно? Ты начинаешь меня злить.

    Лампочка под потолком начинает мигать, в проводах нарастает гул. Сима  разительно меняется в лице, вид у неё становится почти напуганный, но смотрит она не на Клаэса, а на кого-то за его спиной. Андер переводит взгляд на окно и в отражение стекла видит Нэми, стоящего позади себя. Сима порывисто вскакивает с места, роняя табурет, на котором сидела, и хватается обеими ладонями за края столешницы. Теперь девочка выглядит взбешённой. Белки её глаз постепенно наливаются кровью из-за полопавшихся сосудов, из носа по губам и подбородку начинают сочиться две алые струйки. Всё её хрупкое тело вибрирует. Вдруг лампочка взрывается. Кухня погружается в сумрак. Запыхавшаяся Сима усмехается.

    Клаэс понимает, что Нэми потерпел поражение, его больше здесь нет. Он ощущает лихорадочное биение своего сердца, норовящего вырваться из грудной клетки.

— Ты прав, я бы тоже не согласилась на перемирие. Нельзя прощать тех, кто хотя бы однажды причинил боль тебе или тем, кого ты любишь. Знай, что я  уважаю тебя, Клаэс Андер.

    Клаэс больше не в силах оказывать сопротивление. Нож всё ещё занесён над его запястьем. Острое лезвие входит глубоко и очень легко, как в подтаявшее масло. За первым поперечным порезом следует второй, третий, четвёртый… Клаэс в полной мере ощущает жгучую боль, но при этом не может даже поморщится. Кровью льётся на столешницу, с неё капает на колени и на пол. К Симе возвращается былое спокойствие. Она расслабленно вздыхает, поднимает стул и садится.

— Я побуду с тобой, пока ты умираешь. Мне нужно убедиться.

    Клаэс перекладывает нож в исполосованную от запястья до сгиба локтя левую руку и пытается нанести порезы на правую, но сделать этого не удаётся. Рукоять ножа выскальзывает из перемазанных кровью пальцев, не получается достаточно крепко сжимать их, вопреки продолжающим поступать командам.

— Упс, кажется, ты повредил сухожилия. Ну ладно, думаю, и этого будет достаточно.

    Сумрак на кухне будто бы начинает сгущаться. Туманная дымка окутывает очертания мебели и силуэт сидящей напротив Серафимы. Клаэс больше не может держать голову на весу и сидеть прямо. Он бессильно утыкается лбом в столешницу промеж раскинутых на ней рук. Где-то глубоко внутри здравый смысл подсказывает ему, что он теряет сознание по причине резкого падения артериального давления из-за обильной кровопотери.

— Знаешь, пожалуй, я подстрахуюсь и сожгу тут всё.

    Серафима поднимается с места, подходит к Клаэсу и за волосы небрежно приподнимает голову Андера, чтобы напоследок заглянуть в его уже полностью бессознательные глаза.

— Без обид, Клаэс. Передавай своему брату привет.

    Девочка выпускает из своих пальцев его спутанные пряди. Голова Клаэса падает обратно на стол в лужу крови. Сима покидает кухню, забрав спички с газовой плиты, чиркая ими на ходу и кидая в разные стороны.

8. ПАЛАТА.

    За пошедшие сутки, потраченные на сбор информации о Серафиме, Емельяну ни удалось выяснить ровным счётом ничего примечательного. Девочка живёт со своей мамой Анастасией Лазаревой. Десять лет назад они вдвоём переехали в город из небольшого посёлка, где обе родились. Других живых родственников у них не осталось. В школе Сима была на хорошем счету, отлично училась, активно принимала участие в общественной жизни, её регулярно отправляли на олимпиады, как лучшую из класса. Мать работает официанткой в небольшом семейном кафе. Об отце Серафимы нет никаких сведений. Впрочем, Емельян даже не надеялся, что всё будет легко. Он верил, что Коля неспроста указал именно на эту девочку. 

    А вечером Екатерина Васильевна приносит Емельяну письмо, только что доставленное почтальоном, и с удивлением подмечает, что отправителем значится психиатрическая клиника.

    «Зря вы приходили ко мне. Теперь мне ещё хуже от осознания своего бессилия. Вы стали напоминанием о моём поражении. Я никогда не откажусь ни от одного своего слова. Теперь я в принципе не способен что-либо сказать… Здорово же они надо мной пошутили, лишив болтуна его языка. Это должно было послужить мне уроком, но лучше бы меня убили. Вот уже два года я существую подобно комнатному растению. 

     Я больше ни до кого не пытаюсь донести правду, но не потому, что ко мне теперь уж наверняка никто не прислушается, а из-за чувства ответственности. Я не желаю никому своей участи, потому что знания губительны при неумелом обращении с ними. И вот теперь я предупреждаю вас, как когда-то меня предупреждал неизвестный доброжелатель, совет которого я проигнорировал и сильно жалею об этом.