Теперь я понимаю: наверное, отец, как и ты, любит находиться в центре внимания. А для двух центров внимания в нашем доме тесновато. Когда папа приезжал домой, ты как-то понимала: настало время отдохнуть и отойти в тень. Думаю, маме было неприятно, что ты прекращала капризничать только при отце, а не при ней. Ведь это она меняла тебе памперсы и кормила всякими смесями из баночек. И именно она не находила себе места от беспокойства, когда тебе было два месяца и у тебя поднялась высокая температура — под сорок. Был канун Рождества — на улице мороз, а ветер такой, что стены дрожали. Но мама все равно наполнила ванну холодной водой, разделась, раздела тебя, и вы вместе сели в ледяную воду. Губы у вас обеих посинели, руки покрылись гусиной кожей, но мама все равно сидела в ванне и крепко держала тебя. Вы обе так дрожали, что по поверхности воды пошла рябь. Мама сидела в ванне и укачивала тебя, пока у тебя не упала температура и ты не заплакала, как обычно — мне показалось, что стены сейчас рухнут от твоего крика.

Я не мог уснуть. Как тут заснешь при таких воплях? Поэтому я приготовил маме шоколадное молоко и нашел ее любимые носки, в полоску всех цветов радуги, с отдельными пальчиками. Я перелез через загородку твоей кроватки, взял твое любимое желтое одеяло и глупую обезьянку, которую сшила тебе мама, и отнес их в мамину кровать. Мама уложила тебя рядом с собой и еще долго не спала. Она сидела и наблюдала за тобой, слушала, как ты дышишь, время от времени трогала пальцем кончик твоего носа, чтобы убедиться, что оттуда вырывается струйка теплого воздуха. Интересно, а со мной она бы тоже так возилась? Да, наверное… Хотя мне уже двенадцать лет, приятно представлять, как мама входит в мою комнату и долго стоит на пороге, слушая, как я дышу.

В общем, по-моему, маме было неприятно, что только папа в состоянии тебя успокоить. Конечно, ты это не нарочно. Когда отец дома, он как будто заполняет собой все пространство и давит на всех так, что трудно дышать — а говорить или плакать вовсе невозможно. И все-таки странно… Раньше только отцу удавалось тебя утихомирить, а сейчас именно он заставил тебя заговорить.

Антония

Я бегу по коридору к лифтам. Роуз Кэллахан любезно позволила мне взять ее машину. Не знаю, как ее отблагодарить. Когда все закончится, я обязательно что-нибудь придумаю. Я сжимаю в руке ключи от ее машины и жду, когда откроются двери лифта. Мы с Беном так до сих пор и не поговорили. Я не спросила, кто так страшно его избил. Наверное, все-таки я — никудышная мать. Любая нормальная женщина на моем месте тут же воскликнула бы: «Кто тебя так?» А я боюсь. Боюсь услышать, что родной отец до полусмерти избил сына — а может, сделал и еще что-то, гораздо страшнее. Гриф сегодня причинил всем много горя… Когда я начинаю думать о нем, меня мутит. А может, он ни в чем не виноват, ведь никто пока не назвал его преступником или подозреваемым. Может, он вообще ни при чем. Сейчас я приеду домой, возьму чистую одежду и любимые игрушки моих детей. Приезжает лифт; я вхожу в кабину, нажимаю кнопку первого этажа, прислоняюсь к стене, закрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать. Дверцы снова разъезжаются, я выхожу и вижу такое, что мне хочется тут же сбежать и спрятаться.

На первом этаже полным-полно полицейских. Неподалеку от лифта стоит агент Фитцджералд; он разговаривает с двумя незнакомцами. В центральном вестибюле, у лестницы, толпятся репортеры. Луис о чем-то оживленно беседует с Логаном Роупером, школьным приятелем Грифа. Вдруг открываются двери, и в больницу входит Кристина, жена Луиса. Только ее здесь не хватало для полного счастья! Лицо у нее решительное и совсем не радостное. Где запасной выход? Я оглядываюсь, мне хочется незаметно уйти, но уже поздно. Кристина замечает меня, бросает на меня испепеляющий взгляд и подходит к мужу.

— Кристина? — Луис смотрит куда-то за спину жене. — Где Тэннер?

— В машине, Лорас, — сухо отвечает Кристина. Она единственная, кто называет Луиса по имени. — Он спит.

— Ты оставила его одного в машине? — недоверчиво переспрашивает Луис. — Кристина, на свободе разгуливает опасный маньяк, а ты оставила ребенка без присмотра в машине!

— Ты… — она тычет в мужа пальцем, — больше не имеешь права мне указывать, как поступать с моим сыном! Для тебя ее дети важнее Тэннера!

— О чем ты, черт побери? — Луис хватает жену под руку и отводит в сторону.

Я пользуюсь случаем, выбегаю на стоянку, отыскиваю красную «хонду-сивик», машину Роуз. Распахиваю дверцу, сажусь. И тут ко мне подходят агент Фитцджералд и те двое незнакомцев, с которыми он только что разговаривал.

— Миссис Кларк, — говорит агент Фитцджералд, — рад слышать, что ваши дети нашлись и что они целы и невредимы.

— Да, я тоже рада, — сухо отвечаю я. Надо скорее уезжать, пока Кристина не затеяла скандал.

Агент Фитцджералд знакомит своих собеседников со мной. Оказывается, они — его коллеги, агенты Темперли и Саймон. Я неискренне улыбаюсь им и пристегиваюсь ремнем безопасности.