Стало известно, что сегодня в Санкт-Петербурге, столице Российской империи, произошли демонстрации с требованием отставки некоторых должностных лиц и расширения прав и свобод граждан. Эти демонстрации были жестоко разогнаны полицией и казаками. Местонахождение Александра Романова, абсолютного монарха Российской империи, остается неизвестным, по некоторым данным, он покинул столицу, отбыв ночью в неизвестном направлении. Его сын же, Николай Романов, наследник российского престола, по нашим данным, находится на Ближнем Востоке, где лично руководит действиями карателей.

Каффрия, долина Бекаа

30 июня 1992 года

На улице уже стреляли — не скрываясь, одиночными и очередями, стреляли и за околицей. Сжимая винтовку — сжимая до боли в ладонях, до побелевших пальцев, — Сашка беззвучно ругался про себя. Как же так получилось, как же так вообще могло произойти? Ведь любое казачье поселение на Востоке располагалось на господствующей над местностью высоте, на расстоянии пятьсот-шестьсот метров от него оставляли голую местность, чтобы в случае необходимости отражать нападение боевиков-арабов. Сашка помнил рассказы своего деда — старого, два года назад умершего казака из первопоселенцев. Умер он в девяносто пять лет — вечером гулял на какой-то лихой пирушке, пришел домой, лег спать — а утром нашли уже холодного. Внука он воспитывал, наверное, даже больше, чем отец — и словом и ремнем. Сашка помнил его рассказы о тех первых, самых первых годах его станицы — когда половина казаков ночевали не дома, а на постах, на периметре вокруг станицы, сжимая в руках деревянные ручки станковых пулеметов «максим» и чутко вслушиваясь, всматриваясь в ночную тьму. Половина казаков ночевала не дома — а половина по домам, причем не всегда по своим, из-за чего потом поролись плетьми, рубились шашками и даже стрелялись. Он рассказывал про арабов-лазутчиков, вооруженных пистолетами и кинжалами и умеющих бесшумно подкрасться к человеку на расстояние удара кинжалом. Заснул на позиции — и можешь уже не проснуться, а твою голову обнаружат утром на бруствере. Для того чтобы спастись от таких лазутчиков, поселения окружали рядами колючей проволоки, вешали на нее пустые консервные банки, чтоб не заснуть, клали камень в сапог. И все равно — спасало не всегда. Иногда на поселения налетали конные и моторизованные банды — их звали на местный манер муртазаками, — и тогда за оружие брались и стар и млад, понимая, что если не сдержат бандитов, прорвутся они в станицу — вырежут всех поголовно. Вырежут и стариков, и женщин, и детей. На Востоке нет понятия «ребенок», каждый ребенок у врага — это угроза, детей врага надо убивать, пока они не выросли и не могут дать отпор. Поэтому оружие у пацанов с семи лет было, за периметр без оружия, без взрослых — ни шагу.

Но ведь это было тогда, очень давно. Уж успели смениться поколения, и в гимназии русские пацаны в компании с арабами мутузят других русских и арабов, совершенно не обращая внимания на национальности. Периметр хотя и остался — но пулеметов там давно нет, все сняли. И не дежурит давно никто — днем работать надо, а умаешься — какое тут еще ночное дежурство может быть, до койки бы дойти. Да и откуда взялись эти — тех, кто лежал сейчас во дворе в луже крови, Сашка никогда раньше не видел.

— Иди за мной! Тихо!

Михаил, прижимая к себе винтовку, ловко перепрыгнул забор, бросился на зады, к сараям. Сашка старался не отставать, непривычная винтовка больно била затвором по боку на бегу. На дворе у Михаила лежал еще один бандит, вокруг него медленно расплывалась красная, подернутая поверху пыльной пленкой лужа. Сашка заставил себя не смотреть.

— Чисто, пошли!

Оглядываясь, задами, перепрыгивая через заборы, проскочили еще два дома, добежали до Михеевского лабаза. Михеевский лабаз — был тут такой купец Михей, не казак, но казаки его уважали — честный был человек, не обмерял и не обвешивал. Потом Михея не стало, сыны его в городе уже торговали, большими людьми стали, а Михеевский лабаз с тех пор покосился и использовался ребятней для игр. Дальше идти было нельзя — дальше была улица, и даже отсюда была слышна незнакомая, отрывистая, гортанная речь. И выстрелы — опять выстрелы, отрывистый сухой треск автоматов, гулкие, похожие на щелканье пастушеского кнута хлопки винтовок. Стрельба не прекращалась.