Читаем Браво полностью

– Перестала ли она считать себя невольной причиной моих страданий?

– Да, отец.

– Значит, она больше не мучается тем, чему нельзя помочь?

Браво взглянул на бледную, безмолвную Джельсомину, словно ища поддержки у той, которая разделяла его горе.

– Она больше не мучается, отец, – произнес он, силясь говорить спокойно.

– Ты всегда нежно любил сестру, мальчик. У тебя доброе сердце, я-то уж знаю. Если бог и наказал меня, то он же и осчастливил хорошими детьми!

Наступила долгая пауза, во время которой отец, казалось, вспоминал прошлое, а сын радовался тому, что наступило молчание: вопросы старика терзали его душу –

ведь те, о ком он расспрашивал, давно умерли, пав жертвами семейного горя.

Старик задумчиво посмотрел на сына, по-прежнему стоявшего на коленях, и сказал;

– Вряд ли твоя сестра когда-нибудь выйдет замуж…

Кто захочет связать себя с дочерью осужденного?

– Она и не думает об этом… Ей хорошо с матерью!

– Этого счастья республика не сможет ее лишить. Есть хоть какая-нибудь надежда повидаться с ними?

– Ты увидишь мать… Да, в конце концов тебе доставят эту радость.

– Как давно я никого из родных, кроме тебя, не видел!

Опустись на колени, я хочу тебя благословить.

Якопо, который поднялся было, вновь опустился на колени, чтобы получить родительское благословение.

Губы старика шевелились, а глаза были обращены к небу, но слов его не было слышно. Джельсомина склонила голову и присоединила свои молитвы к молитвам узника.

Когда эта немая сцена кончилась, Якопо поцеловал иссохшую руку отца.

– Есть надежда на мое освобождение? – спросил старик.

– Обещают ли они, что я снова увижу солнце?

– Да.

– Хоть бы исполнились их обещания! Все это страшное время я жил надеждой. Ведь я, кажется, нахожусь в этих стенах уже больше четырех лет.

Якопо ничего не сказал, ибо знал, что старик помнил время только с тех пор, как сыну разрешили посещать его.

– Я все надеюсь, что дож вспомнит своего старого слугу и выпустит меня на свободу.

Якопо снова промолчал, ибо дож, о котором говорил отец, давно умер.

– И все-таки я должен быть благодарен, дева Мария и святые не забыли меня. Даже в неволе у меня есть развлечения.

– Вот и хорошо! – воскликнул браво. – Как же ты смягчаешь здесь свое горе, отец?

– Взгляни сюда, мальчик, – сказал старик, глаза которого лихорадочно блестели, что было следствием недавней перемены камеры и признаком развивающегося слабоумия.

– Ты видишь трещинку в доске? От жары она становится все шире; с тех пор как я живу в этой камере, расщелинка увеличилась вдвое, и мне иногда кажется, что, когда она дотянется вот до того сучка, сенаторы сжалятся и выпустят меня отсюда. Такая радость смотреть, как трещинка растет и растет с каждым годом!

– И это все?

– Нет, у меня есть и другие развлечения. В прошлом году в камере жил паук; он плел свою паутину вон у той балки. Я очень любил смотреть на него. Как думаешь, он вернется сюда?

– Сейчас его не видно, – тихо сказал браво.

– Все-таки я надеюсь, он вернется. Скоро прилетят мухи, и тогда он снова выползет за добычей. Они могут ложно обвинить меня и разлучить на долгие годы с женой и дочерью, но они не должны лишать меня всех моих радостей!

Старик смолк и задумался. Какое-то детское нетерпение загорелось в его глазах, и он переводил взгляд с трещины в доске – свидетельницы его долгого заточения – на лицо сына, словно вдруг усомнившись в своих радостях.

– Ну что ж, пусть заберут и паука! – сказал он, спрятав голову под одеяло. – Я не стану их проклинать!

– Отец!

Узник не отвечал.

– Отец!

– Якопо!

Теперь умолк браво. Хотя душа его рвалась от нетерпеливого желания взглянуть в открытое лицо Джельсомины, которая слушала затаив дыхание, он не решался даже украдкой посмотреть в ее сторону.

– Ты слышишь меня, сын? – сказал старик, высовывая голову из-под одеяла. – Неужели у них хватит жестокости выгнать паука из моей камеры?

– Они оставят тебе это удовольствие, отец, ведь оно не грозит ни их власти, ни славе. Пока сенат держит народ за горло и сохраняет при этом свое доброе имя, твоей радости не станут завидовать!

– Ну хорошо. А то я боялся: ведь грустно лишиться единственного друга в камере!

Якопо как мог старался успокоить старика и понемногу перевел разговор на другие предметы. Он положил рядом с постелью свертки с едой, которые ему было дозволено приносить, и, еще раз обнадежив отца скорым освобождением, собрался уходить.

– Я постараюсь верить тебе, сын мой, – сказал старик; у него были основания сомневаться в том, что он слышал уже много раз. – Я сделаю все, чтобы верить. Скажи матери

– я всегда думаю о ней и молюсь за нее, и от имени твоего несчастного отца благослови сестру.

Браво покорно опустил голову, всячески стремясь уклониться от дальнейшего разговора. По знаку отца он вновь стал на колени и получил прощальное благословение. Затем, приведя в порядок камеру и попытавшись увеличить щели между досками, чтобы воздух и свет свободнее проходили в помещение, Якопо вышел.

Браво и Джельсомина не проронили ни слова, идя запутанными коридорами, по которым они раньше поднялись наверх, пока снова не очутились на Мосту Вздохов.