Читаем Браво-брависсимо полностью

Анна. Как странно вы молчите. А вам наверняка покажется странной моя страсть к еде. Вот мой обычный завтрак. Бульон, котлеты, колбаски, пудинг, сдоба, шоколад…Я заразила парижанок шоколадом. Страсть к еде заменяет женщине неутоленную… другого рода страсть, или вы об этом не знаете? Мне сказали, что вы хотите завоевать Париж. Это так? (Мазарини продолжает в замешательстве молчать) Значит, так оно и есть. (все более кокетливо) И стало быть, вы увидите лет через десять, как я раздобрею из-за пристрастия к еде, и уже не будете смотреть на меня, как сейчас. Все, я умолкаю, давайте приступим… (некоторое время они едят молча, посматривая друга на друга, потом королева не выдерживает) Странно, у меня сегодня совсем нет аппетита. Что бы это значило? Да подайте же вы голос, прелат! Ну, хорошо, тогда буду говорить я. Мои дуэньи в детстве приучали меня к тому, что я не должна много есть, смеяться, бегать, играя со сверстницами. Они приучали меня носить жесткие платья с каркасом из китового уса и волочащимся шлейфом. Я завидовала простолюдинкам и мечтала жить среди них. Но меня, испанскую инфанту, сосватали за французского дофина и отправили сюда, в Париж, в эту безбожную по сравнению с моей родиной страну. Боже, зачем я вам это рассказываю? Я читаю в ваших глазах, что вы знаете обо мне больше, чем я сама. Тогда скажите, что будет дальше. Когда закончатся мои мучения?

Мазарини (осмелев). Я думаю, не раньше, чем лет через десять, ваше величество.

Анна. О, как вы жестоки, прелат. С какого потолка вы взяли эту цифру? Неужели с моих же слов? Это дерзость. Хотя, возможно, вы прикинули, сколько осталось жить двум известным особам. Неужели это не произойдет раньше? Как жаль. А нельзя это ускорить? Понимаю, все в руках Господа. Что ж, буду молиться еще усердней, чем это делаю сейчас.

Мазарини. Я наслышан о вашей набожности, ваше величество.

Анна. Теперь вы будете думать, что я молюсь только об одном… Но это не так. Я прошу Господа дать мне силы. Вы даже не представляете, как это тяжело – жить в стране, которая воюет с твоей родиной, постоянно находиться под подозрением в передаче каких-то секретов… Вот и сейчас… Думаете, я уверена, что меня никто не слушает, кроме вас? Напротив, я уверена как раз в обратном. И это будет длиться еще десять лет? Я потеряю сон, я буду еще больше есть, я буду медленно сходить с ума…

Мазарини (он растроган и не может этого скрыть, говорит по-испански). О, ваше величество!

Анна отвечает по-испански. Мазарини снова говорит по-испански. И неожиданно всплескивает руками.

Мазарини. О, матерь божья, что это со мной. Я уйду, не вручив подарки. (вынимает из карманов камзола флакон духов и перчатки, с поклоном протягивает Анне).

Анна. О! Как вы узнали? Мои вкусы – государственная тайна. (примеривает перчатки) Мои размеры – тем более! (после короткого колебания) Позвольте же отблагодарить вас по достоинству.

Анна снимает перчатку и протягивает руку Мазарини, тот с плохо скрываемой пылкостью припадает к ее руке. Оба взволнованы.

Анна. Всегда рада видеть вас, прелат.

ПОКОИ МАЗАРИНИ

Эльпидио. Вы заговорили по-испански, причем на родном для королевы кастильском диалекте. В этом был какой-то расчет? Надеялись, что это сблизило вас? Что она вам ответила?

Мазарини. Слишком много вопросов об одном и том же. Она сказала: какое онавеличество, если от нее ничего не зависит?

Эльпидио. А вы в ответ?

Мазарини. Я сказал: простите меня за дерзость, ваше величество… Ваши мучения закончатся раньше, лет через семь.

Эльпидио. Очень интересно. Почему вы сказали о дерзости, ваше преосвященство? Почему вы изменили сроки? Здесь напрашивается только одно предположение. Вы не надеялись сделать свою карьеру раньше, чтобы оказаться рядом с королевой. Вы влюбились в нее. Ну, конечно. Вы не могли не влюбиться. Те, кто выше нас, вызывают особое вожделение. А тут… такая высота… Должно быть, у вас кружилась голова, когда вы смотрели на нее. Отсюда и потеря дара речи.

Мазарини. Ты говори, да не заговаривайся, Эльпидио. Каков нахал, однако. Я всего лишь испытал величайшую потребность послужить Франции и ее королеве. Остальное – твои непристойные бредни.

Эльпидио. Ваше преосвященство, зачем вы отказываете себе в обычных человеческих чувствах? Или это такая привычка – думать одно, говорить другое, а делать третье?

Мазарини. Такое бывает, когда обычный человеческий ум под влиянием обстоятельств становится умом государственным. А вместе с умом такими становятся и чувства. Этого не понять простому смертному.