Читаем Браво-брависсимо полностью

КАТКОВА. У нас есть еще одна интермедия, мы хотели бы ее показать.

Мосина скрывается за ширмой и тут же выходит в судейской мантии, на носу очки, точно такие, какие носит Шмакова, она широко улыбается, демонстрируя изготовленные из фольги золотые коронки, точно такие же, как у Шмаковой. В зале раздаются смешки, чей-то выкрик из зала: «Глянь, девки, Шмакова!»

«СУДЬЯ» МОСИНА (строго). Слушается дело осужденной Катковой. Злостно нарушает режим содержания. Шесть рапортов за косынки. Не хочет носить белую косынку. Шесть рапортов за гамаши, носить которые не разрешается.

КАТКОВА (робко). А мужские кальсоны можно?

«СУДЬЯ» МОСИНА. Да! Кальсоны – пожалуйста. Запись воспитателя Катковой: «Рекомендовано воспитывать у себя честность».

Шмакова склоняется к уху Корешкова.

ШМАКОВА (негромко). Прекратите это, пока не поздно.

КОРЕШКОВ (посмеиваясь). Вера, ты посмотри, сколько народу, журналисты… Включи юмор.

КАТКОВА. В чем моя нечестность, гражданка судья?

«СУДЬЯ» МОСИНА. Вот, тут написано: «Над самовоспитанием не работает. Жизнь на свободе для нее в тягость. Живет одним днем, не имея никакой цели». Почему бесцельно живете, Каткова?

КАТКОВА. А хрен его знает, гражданка судья.

«СУДЬЯ» МОСИНА. Каткова, вы обвиняетесь в том, что ударили осужденную, активную общественницу за то, что она сделала вам замечание. Вы ужинали не в столовой, а в жилой секции, ели колбасу. Признаете?

КАТКОВА. Что? Что ударила? Или что ела колбасу?

Брысина ерзает на стуле. Это о ней речь.

«СУДЬЯ» МОСИНА. Колбасу.

КАТКОВА. Да, ела, было дело. Да, ударила. Дала пощечину, чтобы не выслуживалась, не мешала жить. Ну и что? В ад меня за это?

«СУДЬЯ» МОСИНА. Суд приговаривает вас к шести месяцам пребывания в ПКТ – помещении камерного типа. Это, конечно, не ад, но близко к тому. Шести месяцев хватит, Каткова?

КАТКОВА. Как скажете, гражданка судья. Большое спасибо. Только почему суд без адвоката?

«СУДЬЯ» МОСИНА. В данном случае адвоката не положено.

Смех и аплодисменты в зале. Корешков, перестав улыбаться, переглядывается с Гаманцом. Шмакова сидит с окаменевшим лицом. Леднев напряженно следит за происходящим, перешептывается со Ставской, Мэри безостановочно снимает. Ведущий растерянно оборачивается на жюри, не зная, как реагировать, Генерал Никольский снисходительно отмахивается – пусть продолжают!

ВЕДУЩИЙ (уклончиво). Должен заметить, что наши конкурсантки настроены сегодня весьма… своеобразно…

КАТКОВА (перебивая). Прошу тишины, мы еще не закончили! ПКТ – это помещение камерного типа, такая тюрьма в колонии. Маленькое оконце, решетка и еще сетка, которая пропускает совсем мало воздуха. Зато трудно получать записки по тюремной почте. Чем меньше воздуха, тем меньше записок. Злые языки говорят, что сетку эту придумала женщина, в погонах. Еще злее языки говорят, что она сидит в этом зале…

Шмакова выходит из зала.

МАВРА. Вешаться пошла.

МОСИНА. Температура здесь не больше 15 градусов. Но теплую одежду тут изымают – не положено. Положено мерзнуть. Даже газеты отбирают – ведь ими можно заткнуть щели или укрыться вместо одеяла. Стирка запрещена, потому как горячей водой можно согреться. Начнете возмущаться – отопление вообще отключат. Зимой на стенах иней. Ложимся спать, обнимаем друг дружку, засыпаем только к утру. Утром – ломтик хлеба, соль, кипяток. В обед – пайка хлеба, соль и суп без картошки. На ужин – пайка хлеба, соль, кипяток. И таким макаром – шесть месяцев… Нет, я понимаю – мы преступницы, нам и должно быть несладко. Но что с нами здесь делают – перевоспитывают или убивают?

Корешков посматривает на генерала Никольского, выражение лица которого с благодушного сменилось на непроницаемое.

КАТКОВА. Когда приходят сотрудники, нужно обязательно вскочить. Как в армии. И доложить: я, такая-то, сижу за то-то… И не дай бог встретить гражданина начальника сидя или лежа. Нет, он никогда не ударит без повода. Только когда есть за что!

ГАМАНЕЦ выходит из зала.

МАВРА. Исправляться пошел? Горбатого только могила исправит.

Смех и аплодисменты в зале.

ВЕДУЩИЙ. Переходим к соревнованию в декламации. Стихи о любви.

МОСИНА. Мне уже не страшно в страшном мире,