Читаем Братья Ждер полностью

— А к форелям, — крикнул Ионуц, — у меня есть монастырский хлеб и горилка от батяни Никоарэ.

— Будь здоров и счастлив, — ответил ему Штефан Мештер, любуясь юношей, только что вышедшим из холодных вод Озаны и словно омывшимся живой водой. — Не рассказывай; ты все сделал правильно. Я видел Ломай-Дерево и Круши-Камень и должен признать, что выбор твой хорош. Будь эти молодцы проницательнее и умнее, они были бы менее пригодны для нас, ибо не следует слишком многим людям знать о наших делах.

— Верно! Однако ж отец Никодим знает о них.

— Пожелаем здоровья отцу Никодиму, — он, поди, поможет нам.

Ждер согласно кивнул головой. Конечно, отец Никодим поможет им. А ежели к этой уверенности прибавить и купанье, и жаркое пламя костра, и молодость, то чувствовал он себя прекрасно. Он радушно пригласил своего товарища к огню. И вот они сидели, наблюдая, как гаснут последние отблески заката. Оба молчали и слушали голос ветра, который становился все тише и слабее.

— Я пришел, — заговорил немного погодя постельничий, — из Валахии с одним товарищем по имени Гаврилуцэ. Он долгое время состоял при моих княгинях. По обязанности ему не полагалось быть слишком молчаливым. Но как это водилось при дворе валашского князя, Гаврилуцэ не любил работать головой. Так что княгиням частенько приходилось терпеть из-за него огорчения. Теперь они его от себя удалили, но Гаврилуцэ сумел подольститься к сучавскому наместнику и, по слухам, живет припеваючи. Этот пустой малый в восторге от своей красоты и статности и, как только увидит пригожую женщину, строит из себя Фэт-Фрумоса. И плетет своей Иляне-Косынзяне [56] всякие небылицы. А когда прошлой осенью он увидел в Сучаве боярыню Кандакию, невестку твоей милости, то сразу влюбился, даже собрался было похитить ее и увезти. Молил смилостивиться, говорил, что умирает от любви. Хитрая красавица согласилась ответить на его любовь, только выговорила условие: пусть постельничий Гаврилуцэ раздобудет разрешительную грамоту от господаря, непременно с печатью. Гаврилуцэ сперва смеялся, но боярыня Кандакия оборвала его и продолжала настаивать на этом непременном условии. Таким пристыженным Гаврилуцэ, кажется, никогда еще не бывал. Позднее он признался мне, что эта бессердечная женщина — настоящая дьяволица: расставаясь с нею, он чувствовал запах серы… Эх, хороша форель, а ежели к ней еще и горилка, так просто диво!

— Батяня Никоарэ готовит восемь человек, сам он будет девятым… — тихо сказал Ждер, не подымаясь с плаща, на котором лежал у костра.

— Очень хорошо, — ответил Штефан Мештер.

Потом они молча лежали в наступившей вечерней тишине, поворачиваясь к огню то одним, то другим боком, чтобы ушла в дым и в землю вся дневная усталость. Подошли к огню и слуги. Более молчаливых созданий, чем эти два человека, казалось, нет на всем белом свете. Тишину нарушило лишь появление Самойлэ и Онофрея, которые прибыли с конями и с оружием, зажав под мышкой узел со сменой одежды. Пыхтя от усердия, они стали засовывать свои пожитки в переметные сумы, лишь время от времени вздыхая и поглядывая на Ионуца.

— Как дела? — спросил у них Ждер.

— Хорошо, — ответили они в один голос и снова принялись копошиться и укладываться.

Когда стемнело, откуда-то издалека, с окраины села, донесся собачий лай. Вода на реке подернулась рябью, а на небе в просвете между туч, загорелись две звезды. Кони, щипавшие траву, громко зафыркали, одни совсем близко, другие чуть поодаль, потом вновь успокоились. Татарин отошел от костра и бесшумно направился к ним.

Когда у Ждера стали в сладкой дремоте смыкаться веки, он различил сквозь сон голос Онофрея, выражавшего свое недоумение по поводу одного из давних рассказов старшины Кэлимана.

— Так ты и не узнал, что бы это могло быть, конющий?

— Ты о чем?

— Да о том самом, про что рассказывал батька, ну про то, как он вместе с боярином Маноле был в Нижней Молдове, у Катлабуги. Он говорил, что там по большущему-большущему полю стадами ходили к воде черные кабаны. За дикими кабанами ехали всадники без голов. Потом налетела стая воронов, которая застила все небо. Батька видел еще, как дрались между собою на берегу Катлабуги беркуты и стервятники.

— У страха глаза велики, — проговорил постельничий, и Ждер почувствовал, что погружается в сон.

Он проснулся, когда с ясного неба прямо в глаза ему засветил месяц. Перед ним стоял Георге Ботезату. Груда горящих углей казалась второй огромной луной, светившейся в темноте на поляне.

Поднял голову и постельничий, осмотрелся вокруг.

— Пора, — сказал он, отвечая на безмолвный вопрос Ждера. — Пока все хорошо. Что тебе приснилось?

— Приснился кто-то, говоривший, что он мне друг и поэтому собирается съесть меня.

— Скажу тебе, конюший, что сны бывают в руку, хоть все это лишь обман и плод воображения. Хотел бы я знать, где сыновья Кэлимана?

Ответил Григоре Дода, растягивая и коверкая слова:

— Здесь Кэлиман оба; кушал, теперь искать кони пошел.