Читаем Братья Ждер полностью

— Уж лучше б звездам никогда не отметить часа моего рождения, — шепнул он, словно говорил с самим собой. — Я, смиренный инок Амфилохие, знал некогда Царьградскую твердыню, светоч мира, и учился при старом дворце царей во Влахерне и при святой патриархии. Любовался чудесами света — царскими храмами — и доныне не могу забыть их. Я оплакивал в святых обителях с иноческой братией гроб господень, поруганный в Иерусалиме язычниками, и мечтал о новых избавителях, подобных тем, что были прежде. Ведь некогда поднялись защитники креста и неудержимым потоком хлынули на Восток. Они встали под знамена царей и осадили Антиохию. И там, в Антиохии, обнаружили в земле тот самый крест, на котором был распят господь наш Христос. Подняв сей крест, рати христианские исполнились божьей силой и разметали измаильтян. И показались тогда в облаках архангелы с трубами, грозно указывая в сторону Иерусалима. Тогда христианское воинство освободило гроб господень. Но затем, предавшись мирским утехам, все позабыли о том, что им следовало помнить каждое мгновение жизни своей. И князья, и простой люд поддались плотским вожделениям, забыв свои обеты. Из-за бесовских козней снова пали Иерусалим и все взятые крепости. Более того, язычники разрушили Царьградскую твердыню.

Трижды великие бедствия обрушивались на христианские народы, дабы они вспомнили наконец истину. Первым бедствием было нашествие Чингис-хана, ополчившегося на нас и на веру Христову. У беса обличья разные и имена разные. Татарские полчища хлынули на нашу землю и поднялись в горы до тех мест, где была отчина древних воевод. Устрашились князья и испросили совета у воинов ордена Иоаннитов — немецких рыцарей-монахов, защищавших эти края. Тогда-то и спустились с гор на равнины князья, дав крестное целование — стать защитниками веры.

В лихую годину еще больше очерствели души людей. Христиане поднялись против христиан. Но теперь господу угодно стало, чтобы вражда прекратилась и христиане вспомнили о гробе господнем и о твердыне византийских императоров. И вот как в плавильной печи отделяется от примесей золото и серебро, так и в душе господаря, очистившейся от суетных стремлений, осталась лишь добрая мысль. Блага жизни ничто, дым. Князь Штефан хочет служить Истине, то есть Христу.

Монах всхлипнул, не скрывая слез, словно был один в часовне. Затем стал усердно бить поклоны перед иконой, стуча лбом о пол. Наконец замер, стоя на коленях.

Ждеры не смели шелохнуться.

Солнечный свет померк в проеме окна — туча заслонила солнце. В келье стало темно. Симион Ждер вздрогнул: на левой створке складня по лицу богородицы текли слезы. Младенец на ее руках улыбался, а пречистая дева плакала. В глубоком смущении Симион украдкой взглянул на отца и брата. В то же мгновенье и они увидели слезы богородицы и оробели. Переглянувшись, они вперили взор в икону. В это время солнце вновь засияло за окном. Лик святой девы был теперь светел и покоен.

Казалось, преподобный архимандрит Амфилохие позабыл о них. Но вот он очнулся и, поднявшись с колен, подошел к ним.

— Послушайте же, други мои и братья, — глухо проговорил он, словно утомился от тяжкого труда, — что я хочу сказать вам, прежде чем сюда пожалует государь. После его прихода я уж ничего не смогу сказать. Тому двенадцать лет, как я пришел сюда со святой Афонской горы и прибег к милосердию князя. Еще до того как стать его духовником, постиг я тайный его замысел. Позднее я узнал, какой он дал обет. Мысли об этом обете не оставляли его с тех пор. Волею всевышнего господарь преуспел в своих начинаниях и собрал крепкую рать. И снова полетели во все стороны грамоты — князья и цари стали сговариваться о том, чтобы воздвигнуть крест против тьмы. После славных побед, дарованных небом государю нашему, он стал готовиться к новому походу. Сначала он двинет свою рать на Раду Валашского и освободит княжество из-под ига Мехмет-султана. Сразу же после этого и остальные государи пошлют свои полки. Однако, прежде чем приступить к богоугодному делу, господарю пришлось отдать в руки палача головы иных родовитых своих бояр.

Старый Маноле спросил с удивлением и опаской:

— Так вот оно что! А наши боярыни, всезнайки, говорят другое.

— Честной конюший Маноле, — улыбнулся монах, — в Молдове женщины болтают лишнее — и на крестинах, и на свадьбах, и на похоронах.

— И на похоронах… — кивнул конюший Маноле. Но тут же, смутясь, осекся.

Архимандрит снова пристально посмотрел на него.