Светелу на плечо легла каменная рука.

— Глядишь ли, малец? — спросил Неуступ. — Такой почести при мне ищешь?

Светел ответил так же негромко:

— Брата вызволю, будет чести довольно.

Девка поясняла Равдуше:

— Оставить бы у людей, как всегда делают, да кому такого доверишь? Уморят небрежением и нипочём вины не призна́ют.

— Как он, бедный, в тяжком пути вовсе душу не изронил…

— Того боялись, — вздохнула белянушка. — Калита бегом гнал, уж очень дикомытов страшился. А дядю Летеня в болочок взять — места нет!

Смочила ветошку, бережно протёрла сухой лоб. Раненый вдруг перекатил голову, захрипел. Непослушные губы силились что-то произнести.

— Тихо! — рявкнул Сеггар.

Кмети затаили дыхание, девка замерла с тряпицей в руке, не кончив движения. В тишине прозвучал голос, которого они не слышали месяцами. Слабо позвал:

— Крыло…

— Дядя Летень! — ахнула белянушка. — Заговорил!..

— Никак в себя входит, — обрадовалась Ильгра. — Дозвались гусельки!

— Бредит, — не поверил Гуляй.

Раненый кое-как приподнял ресницы, зелёно-карие глаза смотрели с детской обидой.

— Крыло…

Белянушка нагнулась к нему:

— Дядя Летень, это не Крыло играл, а вот он… Дядя Летень?

— Друже! Правда очнулся! То-то мы без тебя заскучали!

— Теперь встанешь!

— Силу быстро наберёшь, а мы и лук твой сберегли, и броню!

Летень смотрел на своих товарищей, на Сеггара, на Равдушу.

— Что… молчите…

Скрипнул зубами, бессильно зажмурился.

Когда вышли наружу, Равдуша снова ухватилась за руку сына, крепко сжала. Светел изготовился к напрягаю, но мама заговорила не с ним.

— А сам ты, воевода, страшных дикомытов трусишь ли?

Сеггар даже остановился. Нахмурился. Понял.

— Ты к чему, матерь?

— К тому, — сказала Равдуша, — чтобы тебе немощного по колотным дорогам лишку не мучить. Оставляй у нас, вы́хожу.

Светел отважился подать голос:

— Мы сами из Твёржи. Пеньками люди зовут. Бабушка многими зельями искусна…

— Пеньки? — удивился воевода. — Не того ли Жога Пенька семьяне, лыжного делателя?

Равдуша скорбно понурилась.

— Атя мой это был, — с мрачной гордостью подтвердил Светел. — Как брата свели, от горя изник.

Мамина рука задрожала на локотнице.

Сеггар вздохнул, помолчал. Принял решение:

— Чем отблагодарить велишь, государыня?

— А тем, — отмолвила Равдуша, — что витязь сынку о воинстве сказывать станет. Вернёшься за ним… буде не раздумает Светелко… тогда сумею тебе дитя вверить.

Поклонение у моста

Соседям, что вырастили и собрали замуж Ишутку, достались добрые подарки от жениха. Всё, чем был богат приморский запад Левобережья: вяленая рыба, птенцовый жир, тонкая посуда и соль. Даже две андархские книги в красивых окладах. Кто сумеет, прочтёт, остальные рисунками полюбуются. Самым драгоценным был, несомненно, большой короб настоящей муки. Светел с калашниками возились в болочке саней, так и этак устраивали поклажу, готовя ложе больному. Короб с мукой до поры выставили наружу. Тотчас появилась Розщепиха, прошлась вокруг, постучала по расписному лубу клюкой. Подумала, уселась сверху.

— Вот уж, — довольно проговорила она, — домой-то вернёмся, виту́шек сладких напечём… и сги́бней, и блинничков!

Хмурый Косохлёст прибежал со стёганой полстью и подушкой. Следом воины принесли Летеня. Раненый беспокойно возился в меховом одеяле:

— Сам я… Сам…

Силился приподняться, но и головы не мог удержать, глаза сразу мутнели. Девка-белянушка помогала Равдуше устроить больного, что-то объясняла напоследок. Светел всё поглядывал на неё, пока закладывал оботуров.

— Затейливые имена у вас с сестрой, — сказал он русоголовому. — Косохлёст, Нерыжень…

Тот буркнул неприветливо:

— Какими отец нарёк, такие и носим.

Светел раздумал спрашивать его, куда делся Крыло.

Воевода Сеггар влез в оболок, взял Летеня за руку:

— У них отлежишься. А я через полгода вернусь.

Летень вглядывался в его лицо, пытался понять.

— Что молчишь? — выговорил беспомощно.

Закрыл глаза, пальцы сползли с руки воеводы. Сеггар как-то странно втянул носом воздух, вылез наружу. Шрамы на лице корчились, оттаскивали уголок рта.

«А возьмёт помрёт Летень этот? — неволей испугался Опёнок. — Да ну. Если до сих пор в тяготах дорожных не помер…»

Гарко, важный и гордый, с повязкой поперёк лба, сидел на других санках. Отдавал вагашатам выкупленные пояса. Побеждённые несколько дней служили правобережникам. Кланялись кто угощением, кто подарками, кто работой. Пасли оботуров, таскали дрова.

— И Кайтар наш с молодицей счастливо домой доберутся, правда ведь? — заглядывая каждому в глаза, ласково спрашивал Гарко. — Никто дорожки не перебежит, снежка вслед не бросит…

По сторонам юного воеводы, такие же гордые, стояли с копьями Гневик и Зарник. Красовались подновлёнными калачами на плетёных щитах. Среди вагашат топтался Котёха. Вот заметил Светела, поспешно скрылся за спинами. Светел тоже отвёл глаза. Злости не было. «Я дурак. По головке погладил в Торожихе, и что? Родным стал? Небось приду и уйду, а с ними вековать…»

— Сам-то понимаешь, что вашей дружиной только чаек кормить? — спросила сзади Ильгра.

Светел обернулся. Словно для того, чтобы ещё больше смутить его, воевница подошла не одна — с Нерыженью.