Читаем Брат-чародей полностью

Он поднимал голову, внимательно смотрел и на живших рядом, и на проходивших мимо, и в таких разных глазах всегда видел одно то же чувство обречённости. Его мать была обречена на бесконечное перебирание овощей, на непреходящий испуг — а вдруг что-то случится? — и на обижавшую её молчаливую хмурость его отца. Сосед, даровитый плотник, был обречён на овраг, который год за годом потихоньку откусывал задний двор, и на тяжёлую болезнь его единственной дочери, из-за которой та не могла нарожать ему внуков. Местный нищий был обречён на один и тот же угол улицы и на одно и тоже движение ладони, принимавшей монетки. Даже бродяги перекати-поле, вроде как не привязанные ни к чему на свете, тоже были обречены — на вечное колоброжение, на вечный и бесцельный переход с места на место…

Забравшись на крышу дома, стоявшего на косогоре, он вглядывался в полоску горизонта, туманную даже в самую ясную погоду — настолько далеко она была. Здесь он чувствовал себя почти свободным от обречённости. На её место неизбежно приходило зудящее ощущение, от которого хотелось сорваться с места и диким, вольным животным мчаться по влажной от росы траве.

Когда спускался вниз, к доносившимся окрикам, звавшим его на кухню или срочно отправлявшим в кладовку, всё снова возвращалось на круги своя… на надоевшие, нескончаемые круги… Дразнящее притяжение непонятной и несбыточной свободы почти без остатка таяло в привычных стенах и в не менее привычной беготне от кладовки к кухне.

Но сейчас, сейчас — о, насколько сейчас всё было иначе! Ещё тогда, впервые увидев другие глаза и поняв, что это возможно, он, почти не думая, рванулся от предназначенного ему ещё до рождения, и его дерзость увенчалась успехом. С тех пор каждый новый день, каждая новая встреча несли новый вызов, который он каждый раз принимал. И пусть не всё и не всегда получалось, как он хотел — всё равно, казалось, что от любого исхода нынешняя его жизнь была похожа на верное переступание вверх по крепкой лестнице…

Особенно теперь — когда остались в прошлом те, выпившие все его жизненные силы, недели. Поначалу он был равнодушно уверен, что уже никогда не избавится от серого морока в глазах и какого-то старческого дрожания во всех частях тела. Но оказалось иначе. Силы восстанавливались — быстро, мощно, с щедрым избытком, как иногда после затянувшейся зимы сады одновременно взрываются и зеленью, и цветением.

Миррамат, заметивший интерес товарища к своим делам, поначалу лишь посмеивался над его "любопытным носом улитки". Но эта весна щедро билась и в нём, толкая и его самого на щедрость. Однажды утром, когда Юз, как это часто бывало, со скрытным жадным любопытством наблюдал за его неторопливыми сборами, Миррамат вдруг иронично прищурился и легко бросил:

— Ну что, пойдёшь со мной?

В воздухе комнаты растаяла явная неоговоренность, куда именно.

Астарен натянул сапоги и выпрямился, оглядывая, ладно ли сидит высокая и узкая обувка. Честно говоря, он ожидал, что Юз мгновенно и благодарно обрадуется этому предложению. Затянувшееся молчание соседа не только озадачило его, но даже начало злить.

Продолжавший молчать Юз поднялся и с неспешной быстротой принялся одеваться.

— Идём, — коротко проговорил он, идя к выходу мимо Миррамата. Тот дёрнулся к двери и со словами "Ну ты и медляга!" первым выскользнул из комнаты.

Первое апрельское утро ударило в лицо яркостью тёплого солнца и пыльной свежестью порывистого ветра, крутившего остатки прошлогодних листьев по успевшей высохнуть земле.

— Видишь? — кивнул Миррамат через голову Юза, в сторону полосы парка. — Вон, собирает хворост, чтобы топить наши печи. А дрова, которые ей выдают, продаёт. Её уже не раз ловили на этом, но глупая тётка скорее лишится последнего зуба, чем откажется от искушения урвать для себя хотя бы и дырявый грош.

Теперь уже и Юз узнал в далёкой сгорбленной фигуре Каманю, смотрительницу их школярского логовища.

— В жизни не знал ни одного истопника, конюха или дворника, — продолжал размашисто шагающий астарен, — который не тащил бы под себя всякую хозяйскую рухлядь. Только хозяин отвернись.

Юз кашлянул.

— У нас однажды кухарка нашла серебряное кольцо, которое мать потеряла. Целую зиму пролежало в поленице. Сразу отдала. И даже не хотела брать бусики, которыми мать хотела отблагодариться.

— Э, брат, ты жизни не знаешь. Дорогую хозяйскую рухлядь, — сделал Миррамат ударение на первом слове, — тащат уже дворецкие и горничные. Твоя кухарка наверняка тырила у твоей матери сахар или крупу. Её предел — оловянная ложка. Большой добычи такие люди просто боятся. Так что будь уверен: если наша Каманя найдёт твой кошелёк, тут же со страху вернёт его тебе. Но не вздумай оставить за порогом комнаты дырявую корзину! Больше никогда не увидишь… Кстати, о корзинах. Жил в Черевеньши ивовых дел мастер, и поспорил он как-то по пьяному делу, что может сделать корзину, которая и в огне не сгорит, и в воде не утонет. Ну вот, как выветрилось из него вино, так он и задумался: что ж теперь делать?…