Читаем Боттичелли полностью

Теперь бессонными ночами Сандро часто представлял, как на опустевшей вилле Лоренцо ди Пьерфранческо лунными ночами оживают его «Весна» и «Венера», как вводят они в соблазн и грех флорентийцев. Напрасно он пытался забыть эти картины — они не спали и не давали заснуть ему. А утром он спешил в церковь Оньисанти, которая по-прежнему оставалась его убежищем, его последним приютом. Он страстно молился, но мысли перескакивали на другое: он стремился определить то место, где будет его могила, — ведь договор с прежним приором пока сохранял силу, и он стремился как можно чаще напоминать о нем тем, кто должен предоставить ему последнее пристанище. Он хочет лежать в освященной земле, надеясь, что это хотя бы ненамного умалит его грехи, а может быть, принесет спасение в день последнего суда.

Скоро ему негде будет жить: родительский дом заложен, и сроки платежей давно просрочены. Все, что можно было продать, продано. В городе он теперь появляется редко. Лишь изредка можно увидеть его бредущим по родным с детства улицам в старом порыжевшем от времени плаще, больше похожем на рясу монаха из нищенствующего ордена. Он не смотрит по сторонам — во Флоренции ему уже не найти близких друзей, с кем можно отвести душу в разговоре. От прежнего Сандро, стыдившегося своей полноты, ничего не осталось: он худ как щепка, некогда округлые щеки ввалились, прежние светло-рыжие локоны слиплись в грязные седые космы. Нет прежних меценатов, в компанию святого Луки уже совестно обращаться. Лишь изредка какой-нибудь горожанин по доброте душевной дарит ему небольшую сумму — просто так, на бедность, ибо у него никто уже ничего не заказывает.

Он окончательно потерял интерес к тому, что происходит в городе. Он даже не знает, что Леонардо погубил свою фреску, написанную в Зале совета, переложив в грунт какой-то смолы, которую пытался растопить, чтобы краски закрепились навечно. Тщеславие всегда отличало Леонардо — он хотел уметь и знать больше других. И гибель его фрески — это кара Божья за его гордыню, верный знак того, что Всевышний заметил этот его грех и делает предупреждение. Так думает Сандро. А вот он смирился и надеется, что Господь простит его. Он, пожалуй, даже доволен своей нищетой, ибо она избавляет его от всех соблазнов.

Он доволен даже тем, что его оставили в покое, что никто не обращается к нему. Его забыли. Временами его видят то в одной, то в другой церкви, он подолгу стоит у фресок и внимательно рассматривает их. Новое поколение художников не обращает на них никакого внимания: это работы давно ушедших мастеров, имена которых пока еще произносятся с благоговением, но никто уже не рисует в их манере.

Очень часто его видят в церкви Оньисанти — он явно отдает ей предпочтение перед другими храмами Флоренции. Летом, когда тепло, он даже остается здесь на ночь: завернувшись в свой потрепанный плащ, спит у фрески, изображающей святого Августина. Молодые служки слышали, что она написана вот этим бродягой, но мало верят в это. Они слышали и о том, что согласно какому-то древнему договору этот человек должен быть погребен в их церкви. Это их немного удивляет: ведь до их слуха дошло, что он обвинялся в ереси, но уже никто не может точно припомнить, в какой именно. Конечно, при желании все это можно было бы узнать подробнее, но кому это интересно?

…Перед тем как весной 1508 года отправиться в Рим расписывать Сикстинскую капеллу, Микеланджело прощался с друзьями; это были веселые пирушки, как в прежние времена. Они говорили об учителях-живописцах, прославивших своей кистью Флоренцию, но никто не вспомнил о Сандро. Молодость, упоенная силой и верой в то, что ей все по плечу, не склонна вспоминать неудачников. А кем был Сандро? Что он оставил после себя? Мадонн — но сколько их написали другие ремесленники!

Микеланджело возвращался с пирушки: он выслушал немало похвал своему мастерству, некоторые даже заискивали перед ним — ведь он теперь будет близок к папе. Раньше во Флоренции такого не было; похоже, его город опускается все ниже. Мастер Микеле был преисполнен уверенности в себе и гордости за свой талант, и его немного раздражала согбенная фигура в монашеском одеянии, ковыляющая впереди. Человек не останавливался и не оглядывался, он шел вроде бы не спеша, но в то же время его было не так просто догнать низкорослому Микеланджело. А ему почему-то хотелось увидеть его лицо, ибо фигура кого-то ему напоминала. Услышав за собой шаги, незнакомец резко остановился, словно испугавшись. Капюшон упал с его головы, и Микеланджело увидел лысый череп, на котором как-то неестественно топорщились клочки свалявшихся, непонятного цвета волос. Мутные, подслеповатые глаза вопросительно уставились на него.