Читаем Боратынский полностью

Не Аврора закружила ум Боратынского, а та, чье имя уже упоминалось мимоходом — в последний раз в мухановских записях, вызвав, надеемся, некоторое предчувствие: "… Мессалина угощала гостей своих… Мефистофелес в ссоре с Мессалиной… Сцена наверху… La Moglia пытается знать, что говорит Мессалина в беспамятстве; она упрашивает меня рассказать ему ее измену, не находя довольно силы душевной на сознанье… Утром 1-го генваря… Взбегаю на верх; сцена примирения. Мефистофелес на коленях и пр." — Не вполне ясно, правда, кому же она изменила в этот раз: La Moglia с Мефистофелесом, или Мефистофелесу с La Moglia? или им обоим с кем-то еще?

"Друг мой, она сама несчастна: это роза, это царица цветов; но поврежденная бурею — листья ее чуть держатся и беспрестанно опадают. Боссюет сказал, не помню о какой принцессе, указывая на мертвое ее тело: La voilа telle que la mort nous l'a faite [Вот что сделала с нею смерть (фр.).]. Про нашу Царицу можно сказать: La voilа telle que les passions l'ont faite [Вот что сделали с нею страсти (фр.).]. Ужасно! Я видел ее вблизи, и никогда она не выйдет из моей памяти. Я с нею шутил и смеялся; но глубоко унылое чувство было тогда в моем сердце". — Так утешал Путяту Боратынский, уехавший в конце генваря из Гельзингфорса назад к Лутковскому — в Кюмень. Самой ей он написал еще в Гельзингфорсе мадригал, более, впрочем, похожий на эпитафию:

Как много ты в немного дней Прожить, прочувствовать успела! В мятежном пламени страстей Как страшно ты перегорела! Раба томительной мечты! В тоске душевной пустоты, Чего еще душою хочешь? Как Магдалина, плачешь ты, И, как русалка, ты хохочешь!

Должно быть, после этой эпитафии к ней пристало имя Магдалины.

Были, верно, минуты, из-за которых Путята поверил в свою счастливую звезду, хотя, конечно, если сравнивать Магдалину с природными явлениями, то не с звездами, а разве с кометами. Понятно, что вера Путяты была зыбкою, окатывающею то жаром, то холодом. Но когда страсть завладевает нами — невольны мы в самих себе. Путята страдал от нее больнее Боратынского, потому что Боратынский с самого начала видел весь ужас положения ее избранника (разумеется, если избранник — не Мефистофелес; хотя ведь и Мефистофелес, бывало, стоял перед ней на коленях). Видел — и сразу желал огородить себя магическим строем стихов. И когда он писал "Бал", он пестовал в своей душе чисто эстетическую природу Магдалины, противодействуя гармонией звуков — хаосу жизненной бури. — Зачем же раскаиваться в сильном чувстве, которое ежели сильно потрясло душу, то может быть, развило в ней много способностей, дотоле дремавших?

План повести "Бал" в основании своем имеет историю любви княгини Нины к некоему Арсению. Это история женщины, всю жизнь сгоравшей в пламени страстей, но лишь однажды истинно полюбившей и узнавшей в скором времени тот самый кошмар измены, какой пережили все, прежде влюбленные в нее. Несчастная Нина не выдерживает испытания и гибнет. — В сущности, вся эта грустная история — не что иное, как заново пережитая, но с многочисленными подробностями пересказанная, — XII глава романа "С.Д.П." ^{21} Что ж! Талант спасаться от жизненных бурь в эстетику словесного творчества — великий дар природы, а не опыта. Опыт же учит нас предвидеть развязки роковых страстей…

Но жалок тот, кто все предвидит — и чья голова не кружилась от волшебного взгляда Магдалины, от звуков ее голоса?..

* * *

Когда явился Мефистофелес, прочие, не исключая Путяты, были отвергнуты, впрочем, это не означало, что отвергнуты навсегда и бесповоротно: кажется, Магдалина, сгорая от не укрощаемой ничем жажды любви и страстей, была поражена и другим недугом — потребностью исповедоваться — и не могла существовать без наперсников, посвященных в тайны ее влечений и измен.

С февраля по апрель — три месяца — Путята силою судьбы был отлучен от Магдалины, от двора Закревского, от Финляндии. Он жил в Москве. Отсюда он и писал Муханову о своей тоске: "Благодарю тебя за известия о моей Магдалине и прося продолжать их, прошу не страшиться говорить мне истину, хотя горькую. Я довольно к ней привык и если минутно предавался еще сладостным мечтам и очарованию, обманывал сам себя, то слишком горько платил за эти минуты, чтоб быть в состоянии испытывать их снова. Желаю ей счастия, хотя желание мое тщетно, вряд ли она найдет его; и сделаю ей упрек словами Байрона: "Ты слишком хорошо умеешь любить и слишком скоро забываешь: вот что раздробляет сердце, тобой огорченное"".