Читаем Бомбы сброшены! полностью

Я внимательно изучаю карту, оценивая ситуацию… что мы можем сделать? Куда запропастился Фридолин? Краем глаза я вижу, как садится «Шторх», он наконец вернулся. Помчаться туда? Нет, лучше я подожду здесь… кажется, слишком тепло для этого времени года… позавчера двое моих людей попали в засаду и были расстреляны чехами в гражданской одежде… Почему Фридолин так медлит? Я слышу, как открывается дверь, и кто-то входит. Я заставляю себя не поворачиваться. Кто-то приглушенно кашляет. Нирманн все еще говорит по телефону… значит, это не Фридолин. Нирманн никак не может дозвониться… просто смешно… Я понимаю, что сегодня замечаю самые мелкие детали… даже мельчайшие глупости, не имеющие никакого значения.

Я поворачиваюсь, и дверь открывается… Фридолин. Его лицо осунулось. Мы обмениваемся взглядами, и у меня начинает першить в горле. Все, что я могу выдавить:

«Ну?»

«Все кончено… безоговорочная капитуляция!»

Голос Фридолина садится до шепота.

Конец… я чувствую, что проваливаюсь в какую-то бездонную пропасть. Затем в моем затуманенном сознании все мельтешит, как в безумном калейдоскопе: боевые друзья, которых я потерял… миллионы солдат, павших на суше, на море и в воздухе… миллионы невинных жителей, погибших в своих домах по всей Германии… орды азиатов, которые сейчас наводняют страну… Фридолин внезапно взрывается:

«Нирманн, да брось ты этот проклятый телефон. Войне конец!»

«Мы сами решим, когда нам перестать сражаться», — огрызается Нирманн.

Кто-то истерически хохочет. Смех слишком громкий, ненатуральный. Я должен сделать что-нибудь… что-то сказать… спросить…

«Нирманн, звони в Рейхенберг и сообщи, что через час у них приземлится «Шторх» с важными приказами».

Фридолин замечает мою растерянность и смущение и начинает рассказывать о деталях принятого решения:

«Путь отступления на запад наверняка отрезан… Англичане и американцы настояли на безоговорочной капитуляции 8 мая, то есть сегодня. Нам приказано все передать русским к 11 вечера. Так как Чехословакия должна быть оккупирована советскими войсками, решено, что все немецкие войска должны как можно быстрее уходить на запад, чтобы не попасть в лапы к русским. Летный состав должен лететь домой или куда-нибудь еще…»

Я прерываю его:

«Фридолин, построй личный состав эскадры».

Я больше не могу сидеть и слушать все это. Но не станет ли еще хуже, когда ты сделаешь то, что собираешься?.. Что я скажу своим людям?.. Они никогда не видели меня отчаявшимся, но сейчас ты пал на самое дно… Фридолин прерывает мои печальные размышления:

«Личный состав построен».

Я выхожу. Мой протез не позволяет мне идти строевым шагом. Солнце светит отвратительно ярко… вдали мерцает легкая серебристая дымка… Я останавливаюсь перед строем.

«Мои боевые товарищи…»

Продолжать я не могу. Здесь построена 2-я группа, 1-я группа сейчас находится в Австрии… Увижу ли я их еще когда-нибудь? 3-я группа в Праге… Где они сейчас, когда я так хочу увидеть их всех рядом с собой… всех… и тех, кто пал, и тех, кто остался жив….

Стоит мертвая тишина, все пристально смотрят на меня. Я должен что-то сказать.

«…после того, как мы потеряли столько товарищей… после того, как пролито столько крови на фронте и в тылу… непостижимый рок… лишил нас победы… отвага наших солдат… всего народа… были беспримерными… война проиграна… я благодарю вас за верность… с который вы служили родине… в этой воинской части…»

Я пожимаю руки всем по очереди. Никто не произносит ни слова. Безмолвные рукопожатия показывают, что они понимают мои чувства. Когда я ухожу прочь в последний раз, Фридолин командует:

«Равняйсь! Смирно!»

«Смирно!» перед многими, многими товарищами, которые принесли свои молодые жизни на алтарь. «Смирно!» перед всем нашим народом, его героизмом, равного которому еще никогда не показывало гражданское население. «Смирно!» перед прекраснейшим наследием, которое мертвые немцы когда-либо оставляли своим потомкам… «Смирно!» для всех стран Запада, которые мы старались защитить, и которые сейчас попали в смертоносные объятия большевизма…

* * *

Что же нам сейчас делать? Кончилась ли война для эскадры «Иммельман»? Неужели мы не дадим германской молодежи повод гордо вскинуть головы и не выпустим последнюю парфянскую стрелу? Мы можем спикировать всей эскадрой на какой-нибудь вражеский штаб и своей смертью поставить достойную точку в списке наших боевых вылетов. Вся эскадра будет со мной, до последнего человека, я в этом уверен. Я задаю этот вопрос эскадре, и получаю ответ «нет»… может, они и правы… достаточно смертей… может, у нас будут и другие задания, которые следует выполнить.