Читаем Большущий полностью

– Не понимаю, при чем здесь это, – сухо отозвалась Селина.

Сталь Джули, будучи не столь высокого качества, как у Селины, сразу расплавилась и потекла ручейками.

– Ну конечно, ни при чем, Сели, дорогая. Просто я думала, что ты можешь оставить его одного хотя бы разок.

– Если меня не будет, он расстроится. И эта ужасная миссис Тебит начнет строить ему глазки. А он этого терпеть не может.

– Тогда не понимаю, зачем вы у нее живете. Никогда не понимала. Вы там уже четыре месяца. По-моему, в этом пансионе душно и противно, еще и линолеум на лестнице.

– У папы временные трудности на работе.

Одежда Селины служила тому подтверждением. Да, платье было модное, нарядное, с лифом в талию и складками, а шляпку с высокой тульей и узкими полями, украшенную перьями, цветами и лентами, ей заказывали в Нью-Йорке. Но и то и другое было куплено прошлой весной. А на дворе уже стоял сентябрь.

Несколько ранее они вместе просматривали страницы женского журнала мод за последний месяц. Наряд Селины отличался от рекламируемых в нем модных образцов примерно так же, как ужин у Тебит от ужина, описанного Джули. Но, потерпев поражение, Джули все же на прощание с любовью поцеловала подругу.

Селина быстро прошла короткое расстояние от дома Хемпелей до пансиона Тебит на Диарборн-авеню. Поднявшись в свою комнату на втором этаже, она сняла шляпку и позвала отца. Оказалось, он еще не пришел. Селина была этому рада, потому что боялась опоздать. С некоторым неудовольствием она принялась разглядывать свою шляпку и решила убрать с нее полинявшие весенние розы, но когда распорола несколько стежков, то обнаружила, что сам материал полинял еще больше и что открывшееся место выделяется темным пятном, какое бывает на стене, когда с нее снимают долго висевшую картину. Пришлось взять иголку и начать приторачивать противную розу на старое место.

Селина сидела у окна на подлокотнике кресла и шила быстрыми умелыми стежками, когда вдруг услышала какой-то звук. Никогда раньше она не слышала ничего подобного – звук был очень необычный – медленная, зловещая поступь людей, которые несут тяжелую, неподвижную ношу. И несут ее очень осторожно, как будто боятся за что-нибудь зацепиться. Хотя звук и был незнакомым, благодаря вековому женскому инстинкту, который заставил вдруг сжаться ее сердце, Селина сразу поняла, что он означает. Тяжелые шаги и шарканье, опять тяжелые шаги и снова шарканье – люди сначала поднимались по узкой лестнице, потом шли по коридору. Она встала, но иголка так и осталась в руках. Шляпка упала на пол. Широко открытыми глазами Селина, не отрываясь, смотрела на дверь. Рот чуть приоткрылся. Она прислушалась. И все поняла. Поняла до того, как хриплый мужской голос произнес:

– Приподними чуточку здесь, на углу. Осторожней, осторожней!

После чего раздался пронзительный визг перепуганной миссис Тебит:

– Его нельзя сюда! Как вы могли принести сюда это!

Остановившееся дыхание вернулось к Селине. Задыхаясь, она настежь распахнула дверь. Неподвижная плоская ноша. Наброшенное теплое пальто, неловко прикрывающее часть лица. Безжизненно болтающиеся ноги в ботинках с квадратными носами. Селина заметила их блеск. Он всегда придирчиво следил за такими вещами.

Симеон Пик был застрелен в заведении Джеффа Хэнкинса в пять часов пополудни. Нелепость ситуации заключалась в том, что пуля предназначалась вовсе не ему. Стреляла женщина, поэтому и пуля пролетела мимо цели. Выпущенная одной из тех экзальтированных дам, которые, вооружившись хлыстом или пистолетом для запоздалой защиты своей чести, вносили оживление в унылую жизнь Чикаго восьмидесятых, эта пуля предназначалась известному газетному издателю, обычно именуемому в прессе (но только не в его газетах) живчиком и душкой. Впрочем, миновавший его свинец от мстительной дамы доказывал, что он скорее был живчиком, чем душкой.

Возможно, именно по этой причине дело умело замяли. Газета издателя – главная чикагская газета – лишь вскользь упомянула о несчастном случае, причем намеренно исказила имя жертвы. Дама же, посчитав дело сделанным, во второй раз прицелилась лучше, чем и спасла себя от суда человеческого.

Симеон Пик оставил дочери в наследство два чистейших, отливающих голубым цветом бриллианта (как всякий игрок, он особенно любил эти камни) и четыреста девяносто семь долларов наличными. Удивительно, как он вообще умудрился скопить такую сумму. По всей вероятности, когда-то денег в конверте лежало больше. Конверт был запечатан, но потом вскрыт. На нем аккуратным, почти женским почерком Симеон Пик написал: «Для моей дочурки Селины Пик, если со мной что-нибудь случится». Судя по дате, конверт был приготовлен семь лет назад. Какой была первоначальная сумма, никто так и не узнал. Тот факт, что девушке остались хоть какие-то деньги, свидетельствовал о почти героическом самообладании человека, у которого деньги – наличные и в любом количестве – были лишь топливом для костра игорной страсти.