Читаем Большевики полностью

— Ваше… имя… отчество… фамилия… женат… холост… есть ли дети… возраст… вероисповедание… национальность… Потом секретарь сказал: «Анкета заполнена».

— Я имею несколько вопросов, — обратился к соседям председатель суда. Те утвердительно кивнули головами. Тогда генерал обратился к Борину:

— Скажите… как его…

— Борин, — подсказал секретарь.

— Да, Борин. Скажите, Борин, так это вы бывший председатель местной Губчека?

— Вы об этом хорошо знаете, — с усмешкой оборвал его Борин.

Председатель нахмурился, поднял брови.

— Прошу прямо отвечать на вопросы, иначе…

— Я буду отвечать только на те вопросы и так, как я это найду нужным.

— Одумайтесь, Борин. Ваша жизнь здесь поставлена на карту и, в зависимости от степени вашей искренности и честности, она может быть спасена.

Борин вскипел. — Оставьте ложь. Не прикидывайтесь ханжою, — закричал он. Я еще, не видя вас, знал, что я уже обречен. Я знаю, кто мои судьи. Судьи — это вы, царская Россия, дворянство, юнкерство, мой смертельный враг. От вас я не жду пощады и не хочу ее. Поняли?

— Уверяю вас, Борин, что смертный приговор вы еще не получили.

Судьи переглянулись. Потом председатель сказал:

— Вы очень, понимаете, вы очень дерзкий, Борин. Однако же старайтесь отвечать на поставленные вам вопросы короче и прямее, иначе мы вынуждены будем судить вас без вашего присутствия. Уверяю вас, что ваша участь еще окончательно не предрешена.

— Зря все это, — Борин махнул рукою.

Председатель повернулся в сторону Иванова.

— Свидетель, господин Иванов. Что вы скажете по делу Борина? Не стесняйтесь, говорите все.

Иванов быстро на несколько шагов приблизился к столу. Секретарь суда снял с него тот же допрос, что и с Борина.

— Прикажете начать сначала, ваше высокопревосходительство?

Говорите короче.

— Иванов еще более сморщил свое лицо. Собрал в бантик тонкие губы. Два раза слабо кашлянул и начал.

— Я, видите ли, ваше высокопревосходительство и господа высокие судьи, сам происхожу из дворян. Как вы уже изволили слышать, коренной житель здешних мест. Лет двадцать тому назад, т. е. в 1897 году, я из этих мест уехал в столицу моей родины России, дабы там сыскать себе службу, так как время для меня было тогда тяжелое. В престольном граде, Москве, мне посчастливилось видеть его светлость, градоначальника города, который не только изволил меня обласкать, но даже дал мне аттестацию в департамент полиции. Его высокопревосходительство, начальник департамента полиции, сразу же определил меня в третье отделение по политическому сыску.

— Короче, господин Иванов, — нетерпеливо прервал его председатель. — Мы все это уже слышали.

— Слушаюсь, — смиренно сказал Иванов и даже руки сложил на груди. — Так я служил там верой и правдой до самой этой проклятой большевистской революции. Я убежал из Москвы на родину. Но так как жить было нечем и в такое время сидеть в бездействии, когда можно сказать, Русь-матушка гибла, я не могу, поэтому я устроился на службу в эту самую проклятую Чека, сначала переписчиком. Ну, конечно, меня как беспартийного не допускали к ихним делам. Тогда я решил войти в ихнюю партию, чтобы побольше вредить им, ваше высокопревосходительство.

— Короче! Иванов, короче!

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Назначили меня в информационный отдел, где всякие сводки и отчеты писались. Вошел я в доверие к этому самому разбойнику. — Иванов указал на Борина. Стал им устраивать сюрпризы. Десять раз на него заговоры устраивал. Доносил, где он будет, нашим людям. Какой дорогой будет ехать, но все было неудачно. Только, вот, наконец, попался, голубчик, не уйдешь теперь.

— Иванов! С подсудимым не переговаривайтесь.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Вот я все дела этих душителей и грабителей брал на заметочку, знал, что им не сдобровать. Разрешите, зачту. Они у меня здесь все занумерованы в порядочке и даже число, месяц и год проставлены.

Иванов достал из бокового кармана большой, в четверо сложенный и весь исписанный лист бумаги. — Разрешите зачитать, ваше высокопревосходительство.

— Читайте.

«Как я мог не разобраться в этом человеке? — думал Борин. — Ведь какой был артист, подлец». Борин помнил, как Иванов не раз на партийных собраниях выступал с божбой и клятвами, что он предан революции.

Иванов начал читать.