Читаем Бойцы анархии полностью

В итоге мы чуть не навернулись с обрыва, возникшего на дороге непонятно почему. Вроде не было и вдруг… возник. За мгновение до смерти Виола крутанула баранку; затрещали рессоры, машина накренилась вправо, и под таким вот интересным углом в сорок пять градусов мы спрыгнули с косогора и чуть не вывернули с корнем подтянутый коренастый дубок. Завыли тормоза.

– Ты должен был убить ее, – вздохнул коротышка.

– Будем дальше пороть горячку? – ядовито осведомился я. – Давай-ка, подруга, малым ходом за лесок, там, похоже, «неперспективная» деревенька. И будет лучше, если мы погасим фары.

Она уже не спорила. Возбуждение прошло, навалилась усталость. Мы въехали в пустую деревню – в ней от силы было дворов пятнадцать, – протащились на малых оборотах мимо заросших бурьяном просевших крыш, сгоревших подворий, встали за пустой фермой на северной околице и заглушили мотор. «Спокойной ночи, – подумал я. – Будем надеяться, что здесь ничего не заминировано». Глаза слипались, но из объятий сна нас вырвали разъяренные вопли двигателей. По дороге, где мы пять минут назад соперничали с обрывом, промчались друг за дружкой несколько машин. Промчались – и рев затих.

– Банда Точеного будет люто мстить, – зевнул я. – Еще бы, мы угнали флагман их эскадры.

– Со знаменем, – добавил Степан. – Они бы нас точно догнали – и отвалили бы по полной строгости понятий.

– Ладно, спим, – сконфуженно пробормотала Виола, обнимая свой рюкзачок. – Утром выедем на основную дорогу – надеюсь, Михаил подскажет, где это.

Но перед сном Степану приспичило заняться гимнастикой. Он заявил, что голоден, как бык, сожрет любого, и принялся вслепую, довольствуясь лунным светом, обшаривать салон. Мы терпеливо ждали, пока он наиграется. В салоне не было ничего – всё свое бандиты носили с собой. Как и всем приличным людям, им было нечего жрать – иначе не заявились бы поздно ночью в нищую общину. В итоге Степан завис у меня над головой и принялся рыться в бардачке, выбрасывая на пол содержимое – тяжелые подшипники, пригодные на роль кастетов, пустой портсигар, кусачки с длинными ручками, ржавый револьвер системы «Нагана». Нашел пачку заплесневелых сухарей, страшно обрадовался, что-то пробормотал про «сожрать за 60 секунд». Но Виола упредила – ловко вывернула коротышке руку (а у нее была тяжелая рука), аргументировав это тем, что в порядочном обществе принято делиться. Мы давились плесневелым хлебом, запивали остатками воды из фляжек и утешали себя только тем, что по-прежнему живы.

На рассвете мне приснился вопль петуха – я изумленно открыл глаза, и петушиный крик растаял в клочках сновидения. Было бы странно, если бы петух кричал наяву. В деревнях давно сожрали все, что бегало и хлопало крыльями. Утро красило нежным светом стены заброшенной фермы, незаметные в буйстве разнотравья крестьянские избы. Алели макушки деревьев, просыпались птицы в лесу. Если уместно в наше время говорить о сельской идиллии, то это была самая что ни на есть идиллия.

Я покосился на Виолу. Она уже не спала. Лучше бы спала… Уже успела ширануться! Растеклась по креслу, дышала глубоко и беззвучно, робкая улыбка растягивала губы. Она забыла раскатать обратно рукав, и я увидел, наконец, кусочек ее обнаженного тела – смуглое предплечье с выпуклыми, густо-фиолетовыми прожилками вен, следами от уколов. Безобразные рубцы вперемешку со вздутиями: так называемый скарификационный способ – на коже делается надрез, туда втирается наркотик. Остаются характерные рубцы. Эффект слабее, но куда деваться? Не всегда есть возможность растворить героин в воде и вскипятить. Я почувствовал, как зашевелилось что-то под лопаткой – странное чувство, одним из составляющих которого была, безусловно, злость. Но я успокоился, украдкой ее разглядывал. Отмечал что-то новое, ранее незамеченное в осунувшейся мордашке, в трогательно торчащих челюстных косточках, в остром подбородочном холмике, в глазах, которых даже героин не лишал смысла…

Она зашевелилась, с шумом выпустила воздух. Я кашлянул, обернулся. Парамон изволил дрыхнуть – в вальяжной позе, скрестив руки, откинув голову с открытым ртом. Коротышки в машине не было.

– Где Степан? – Я почувствовал, как дрогнуло сердце.

Она непонимающе посмотрела в мою сторону (отнюдь не на меня). Лоб нахмурился, глаза остались прежними.

– Сте-пан… – пробормотала она по слогам. – Кто такой Сте-пан?

Скрипя зубами, я соскочил с подножки. Если коротышка ни свет ни заря отправился на поиски новых неприятностей…

Я сбил этого крохотного человечка, когда нырял за ферму, чуть не раздавив его. Степан у нас, как Фигаро, – он везде!

– Перешагни обратно, – проворчал он, потирая отбитую ляжку, – а то не вырасту.

Я отвесил ему шикарный дружеский подзатыльник. Он сделал кувырок и обозленно на меня уставился.

– За что, Михаил Андреевич?

– За дело, – объяснил я. – И не доводи меня больше до нервного срыва.

– Надо же, какие мы чувствительные, – Степан обиженно почесал зудящую макушку. Долго обижаться этот малявка не умел. Он подкатил ко мне на коротеньких, выгнутых колесом ножках и заговорщицки зашептал: