Читаем Бойцы анархии полностью

Мы любезно поблагодарили и расстались с честной компанией. Виола торопила; она уже чесалась, нервничала, твердила, что еще немного в этом славном местечке – и в организме начнутся необратимые изменения. Уж лучше она под старым дубом, во сырой земле, в компании волков, чем рядом с этими милыми людьми…

Мы отправились дальше и вскоре погрузились в глубокую полость под скалой, напоминающую длинную подворотню. Здесь было сухо, и адский запах правил безраздельно, невзирая на шныряющие по переходам сквозняки. И здесь горели костры, лежали люди, кашляли, стонали, разговаривали. Чадили факелы, прикрепленные к стенам. В этом было что-то не от мира сего – сообщество потенциальных самоубийц, живущих непонятно как, непонятно зачем. Очутись я в подобной ситуации, не стал бы так жить. Умер бы на воле – там, где ветер, туманы, запахи тайги… В свете пламени мерцали изувеченные конечности, покрытая струпьями кожа, возникали полумертвые лица с библейскими минами. Кто-то тянул к нам руки, просил еды. Мы невольно ускорялись – смотреть на это «великолепие» было невозможно…

– Луговой? Михаил Андреевич Луговой? – прозвучал в спину слабый голос.

Я встал как вкопанный, похолодало в нижней части позвоночника. Голос раздавался из груды тряпья – в шаге от факела, вкрученного в трещину.

– О, боже, по волнам моей памяти… Может, без этого обойдемся? – ворчливо бросила Виола.

Но меня снедало любопытство: кто это тут такой глазастый? Я выкрутил факел из стены и чуть не подпалил тряпье – слишком близко поднес. Человек пытался приподняться. Сел на корточки, прищурил единственный глаз. Волос на голове практически не осталось, а то, что уцелело, свисало ломким хвостиком. Правая сторона лица полностью выгорела, глаз представлял синеватый рубец. Левая рука атрофировалась, свисала безжизненной культей. Это был не человек – пародия на человека.

– Не ошибся, это ты, Михаил Андреевич… – раздвинулись в ухмылке изувеченные губы. – Наш прославленный борец с ненавистным режимом…

– Борис Семенович Хруцкий? – неуверенно предположил я.

Не может быть! Давнишний недоброжелатель, трудящийся при Благоморе в параллельном «надзирающем» отделе. Мы не выносили друг друга органически. Неустанно поддевали, упражнялись в язвительных замечаниях, желали друг дружке самого худшего. Но что-то не припомню, чтобы наши помыслы перетекали в практическую плоскость. Хотя, возможно, я чего-то и не знал…

– А ты не изменился, все такой же молодец… завидую тебе, Луговой… – Он потянулся ко мне, задрожал, функционирующий глаз налился кровью. – Что, Луговой, ты и сейчас себя чувствуешь как рыба в воде?.. Что сомкнул свои брови? Ну, ударь меня, ударь…

– Слабых обижать нехорошо, – неуверенно заметил коротышка.

– А сильных – опасно, – добавила Виола.

Хруцкий хрипло засмеялся, расслабился, рухнул на лежанку и тяжело задышал.

– Ладно, Луговой, кто старое помянет… Серьезно, черной завистью тебе завидую… Телка знатная у тебя, и сам смотришься огурцом… А я тут, типа, сменил статус, не повезло мне. Эх, начать бы жизнь заново…

– Да уж вижу, Борис Семенович. Рассказывай, как тебя угораздило.

Каждое слово давалось ему с трудом. Этот человек не жил – доживал. Влачить в этом мире Борису Семеновичу оставалось недолго. Организм разваливался – отказали почки, желудок не переваривал даже растительную пищу. История Хруцкого не отличалась оригинальностью. В эпохальную ночь он сладко спал. Когда рвануло и над долиной Покоя завис пороховой дым, бежал в тайгу, прихватив из дома «тревожный» рюкзачок. Неделю с группой таких же, растерянных, дезориентированных, просидел на охотничьей заимке. Конфликт в коллективе, драка, пожар. Он выжил, в отличие от товарищей, но от лица осталась ровно половина. Слонялся по Каратаю, прибился к какой-то банде, но банду разгромили, и снова он очнулся в тайге. Бродягу потрепал бурый мишка, после чего рука превратилась в ненужный отросток. Зиму он провел на заброшенном хуторе в таежной глуши, как-то выжил в компании сирых и убогих. Питались замороженной рыбой, «питательными» корешками. Несложно догадаться, что после зимы Хруцкий превратился в ходячее собрание популярных болезней. Но он упрямо сопротивлялся, гнал от себя «растительную» жизнь. По весне доковылял до Драконьей гряды, тут и зачах окончательно. Жизнь вытекала по каплям. Поначалу еще ходил, пытался как-то участвовать в общественной жизни, а нынче – только по нужде, «за угол», ноги начинают отниматься…

– Не уходи, Луговой, поговори со мной… – Хруцкого пробило на слезу. – Не представляешь, как обидно, лежать тут, ждать подлюки-погибели… С тобой-то как, расскажи… Наших кого-нибудь видел?

Я не чувствовал злости к этому несчастному. Проехали. Но и оставаться в его компании было мукой. Спутники нервничали, дышали в затылок. Я начал путано объяснять, что не сопротивлялся никогда «ненавистному режиму», был лоялен Благомору, уж Хруцкий обязан знать, что такое подстава. Но махнул рукой, кому это сейчас интересно?

– Прости, Борис Семенович, рад был пообщаться. Идти нужно.